– Но мне не будет приятно. Даже обманутый муж не может пожелать недругу попасть в тюрьму Олд-Бейли. И в этом случае с Бретом у меня нет прямых доказательств. Насколько я знаю, Фиона никогда не изменяла мне.

– Но если ты не ненавидишь его за то, что он сделал по отношению к тебе, ты должен ненавидеть его за то, что он продался коммунистам. В этой ненависти я присоединюсь к тебе.

– Твой отец был одним из наших агентов, верно?

– Как ты узнал об этом?

– Догадался. Всегда существуют особые причины, по которым дочь иностранца попадает в наш департамент.

– Мой дядя и отец… секретная полиция забрала моего дядю. Они убили его в полицейском участке. Искали моего отца.

– Тебе не стоит об этом говорить.

– Я не избегаю говорить об этом. Я горжусь отцом. Он – зубной врач. Лондон посылал ему зубные карточки, это обычный обмен среди врачей, а он идентифицировал агентов по их зубным карточкам. Зубная хирургия была прекрасным прикрытием, и секретная полиция так и не смогла проникнуть в организацию. Но все агенты видели моего отца. Это было большим недостатком. Каждый агент в каждом звене знал моего отца. И секретная полиция узнала его имя от одного агента, которого они взяли, когда тот фотографировал границу. Агент заговорил. Они ошиблись и взяли моего дядю, потому что у него была та же фамилия. Он молчал, чтобы дать время моему отцу и матери скрыться. Я ненавижу коммунистов, Бернард.

– Мне хочется выпить, – сказал я.

Я снял пиджак, развязал галстук и скинул туфли.

– Виски. Хочешь немного?

– Нет, спасибо, дорогой.

Я пошел в кабинет и налил себе виски. Вернувшись в спальню, я увидел, что Глория успела причесать волосы и взбить подушки. Раздеваясь, я сказал:

– У Дики с Тессой роман, и Дафни стало все известно.

– Она тебе это сказала?

– Ее друг видел их в отеле.

– Всегда найдутся прекрасные друзья, которые рады принести дурную весть.

– А это нелегко. Ты держишь все в секрете, а потом на тебя сваливается такая ответственность. И все, что ты ни делаешь, все не так.

– Ты говоришь об этом меморандуме кабинета министров?

– Может быть, и о нем.

– Но ты ничего не делаешь.

– Все выглядит так, будто мне ничего и не надо делать. Департамент знает о Брете. Дафни говорила об этом меморандуме.

– А что она хочет, чтобы ты сделал?

– Дафни? Она хочет поговорить с Джорджем. Предупредить его, что назовет Тессу на бракоразводном процессе.

– Она это всерьез?

– Думаю, что да.

– Это разрушит карьеру Дики, не так ли?

– Конечно. Если получится скандальный развод и попадет в газеты, департамент быстро освободится от Дики.

– А Дафни это знает?

– Она очень озлоблена, – ответил я.

– Но она делает серьезный ход.

– Ты так думаешь?

– Ты сам говорил мне, что Дики ей постоянно изменяет.

– Разве я говорил?

– Конечно, говорил. И все в офисе замечают, каким денди он выглядит в некоторые вечера. И его жена постоянно звонит и спрашивает, где он.

– И все это знают?

– Все девушки в офисе.

– А его секретарша говорит об этом?

– Ты не должен задавать мне подобные вопросы, дорогой. Я не могу быть твоим осведомителем.

– Мне не нравятся секретарши, которые говорят о своем боссе. Тут недалеко и до служебных секретов…

– Не будь таким глупым. Дики держит ее в черном теле. Я думаю, что в этих обстоятельствах она вынуждена быть лояльной.

Глава 19

Я не знал, то ли Брета Ранселера официально отстранили от работы со Штиннесом, то ли он сам разочаровался в ней, но было ясно одно, – кто-то из департамента должен продолжить эту работу. Даже если его оставить в покое в Бервик-Хауз, все равно есть опасность, что его затребует министерство внутренних дел.

Положение обострилось, когда Штиннес отказался работать с тем человеком, который вел его допрос. И меня послали поговорить со Штиннесом. Я понял это из записки, которую нашел на своем столе. Она была подписана Бретом. Я не знал, кто отобрал меня для этой работы, но думаю, что у них было для этого не так уж много подходящих людей.

Я приехал в Бервик-Хауз дождливым днем. Меня встречали совсем не так, как в тот первый раз, когда мы с Бретом приехали на его шикарном «бентли». Короткий взгляд на мой подержанный «ровер», беглый просмотр личной карточки, небрежное приветствие – и все.

Никого не было рядом, когда я парковал машину в отведенном для стоянки месте. Никаких признаков ни коменданта, ни его помощника. Вместо главного входа я прошел через боковую дверь. Дежурный клерк, который знал меня в лицо, сунул мне книгу посетителей, чтобы я в ней расписался, и дал свою паркеровскую ручку. Судя по пустым графам, им в Бервик-Хауз в эти дни не досаждали посетители.

Эрих Штиннес не был под замком. В определенные часы он мог пользоваться спортивной площадкой. В дождливые дни мог спускаться в большой холл и смотреть сквозь зарешеченные окна на голые розовые кусты. У него была некоторая свобода передвижения, но при входе меня встретил клерк, который распоряжался ключами. Клерк перестал жевать сандвич с сыром и не жевал ровно столько времени, сколько ему потребовалось, чтобы выписать пропуск, дававший мне право на выход. На пропуске остались жирные отпечатки его пальцев. Хорошо, что это случилось не с Бретом.

– Не то, что Ноттинг-Хилл-Гейт, а, Эрих?

– Да нет, не так уж и плохо, – ответил он.

Они поместили его в номер 4, это было большое и удобное помещение. Там была гостиная с софой и двумя креслами, цветной литографией битвы при Ватерлоо и электрокамином в средневековом стиле. Там была даже маленькая кухня, скорее альков, где находились раковина, набор посуды, электрическая печь, электрический чайник и несколько сковород.

– Вы хотите предложить мне чашку чаю? – сказал я. – Здесь довольно жарко. А что, если я открою окно?

– Они принесут чай в четыре, – ответил он. – Вы теперь будете к этому привыкать. Нет, не открывайте окна, боюсь, что я немного простужен.

– Может быть, я пришлю доктора, чтобы он вас осмотрел?

– Никаких докторов. Меня берет ужас при их виде, – сказал он.

Его голос был невыразителен и холоден, так же, как и его взгляд. Что-то изменилось в нем после нашей последней встречи. Он держался по отношению ко мне с подозрением и не старался скрыть этого.

– Продолжаете рисовать пейзажи? – спросил я.

Я снял плащ и повесил его на крюк за дверью.

– А что еще тут делать?

Все