столом им подали салат из телячьего языка с каперсами и огурцом, стерляжью уху и ростбиф из говядины с молодым горошком и морковью по-французски.

– Давненько, кстати, не заходили нас проведать, Василий Оттович, – с отеческим упреком заметил Всеволжский.

– Да, знаете, все время что-то отвлекало, – ответил Фальк. Действительно, в яхт-клуб он заглядывал только в конце мая, когда состоялось открытие сезона.

Обед уже подходил к концу, когда к Всеволжскому хромающей походкой подошел боцман и зашептал что-то на ухо. Контр-адмирал изменился в лице, отложил столовые приборы и обвел гостей взглядом.

– Господа, мои матросы обнаружили утопленника. Боюсь, он может быть с «Ундины».

– Где? – мигом подобрался Сидоров.

– К западу от того места, куда вынесло яхту. Вас проводят.

Сидоров и Фальк быстро встали. Кунин вскочил было следом, но общими усилиями его убедили закончить обед. Один из матросов, подтянутый парень лет двадцати, ждал их у выхода на променад. Дождь действительно сильно ослаб, превратившись в еле ощутимую морось, а с наветренной стороны, в прогалинах меж облаков, уже выглядывало чистое небо. Доктор и урядник вслед за провожатым быстро миновали беседку и выброшенную на берег «Ундину» и двинулись дальше.

Тело нашлось через полверсты, уже за пределами Зеленого луга. Судя по каменному забору, проглядывающему меж деревьев, здесь уже начиналась территория усадьбы Несвицких. У лежащего на животе утопленника дежурил еще один матрос, видимо тот, что и нашел тело.

– Мертв? – мрачно спросил Сидоров.

– Так точно, вашбродь, – откликнулся дежурный. – Мы уж тут ничего не трогали до вашего прихода…

– Молодцы, правильно сделали, – похвалил урядник. – Доктор, осмотрите?

Фальк кивнул, поставил на песок свой саквояж и опустился рядом с покойным. Тело он перевернул на спину и принялся бесстрастно анализировать увиденное. В том, что мужчина мертв, сомневаться не приходилось. Кожа бледная или синеватая, немного вздулась от нахождения в воде. Глаза открыты. Зрачки расширены и не реагируют на свет. От нахождения в холодной воде тело окоченело.

Одет покойник был в темные брюки и белую рубашку. Возможно, дорогую, но сейчас установить это было невозможно. Рубашка была до прозрачности мокрой, и Фальку показалось, что на груди она чуть темнее. Он нагнулся и пригляделся. Ткань была повреждена, будто прожжена. Вокруг – лишь слабый буроватый ореол, будто след от вина.

– Александр Петрович, – тихо, так, чтобы его услышал только Сидоров, произнес доктор. – Боюсь, это по вашей части. Смерть была насильственной.

Глава четвертая

А, например, исправник двести раков съел и говорит: «не могу завтра на вскрытие ехать».

Н. С. Лесков, 1864 год

– Вот уж где я столько смертоубийств не ожидал, так это у вас в Зеленом луге, Александр Петрович, – промолвил Евграф Андреевич Попов, уездный исправник, укоризненно покосившись при этом на Сидорова.

– Зря, суть человеческая остается неизменной, где бы мы ни находились, – философски заметил судебный следователь Арсений Устинович Новиков.

Чтобы не запутать читателя, следует пояснить, откуда на страницах книги появились данные господа.

После обнаружения тела и нерадостного заключения доктора Фалька в историю с пропавшей яхтой величаво вступила старая добрая бюрократия. Урядник Сидоров обязан был доложить своему начальству, что он и сделал, отбив со станции телеграмму становому приставу, квартировавшему в Сестрорецке. Тот, получив известие о приключившемся в Зеленом луге несчастье и памятуя об уже имевших место в этой деревне запутанных событиях, решил сразу оповестить уже свое начальство. А именно: первой телеграммой поставил в известность отвечавшего за Петербургский уезд исправника, второй – окружной суд. Учитывая, что Сестрорецк расположен дальше от столицы, чем Зеленый луг, на это ушло несколько часов, а потому исправник и судебный следователь прибыли в деревню уже к вечеру.

Тело к этому времени, естественно, уже было перевезено с берега в клинику доктора Федоровского, что находилась недалеко от станции. Фальк, будучи единственным достаточно квалифицированным врачом в округе, был вынужден приступить к осмотру погибшего. Единственной хорошей новостью стало то, что дальнейший осмотр берега новых утопленников не обнаружил.

В результате в отданном под покойницкую помещении клиники собрались четверо: Василий Оттович, Сидоров, Новиков и Попов. Исправник выглядел прозаически – типичный отставной военный, сильно запустивший себя в гражданской жизни. Полнота и ленивые манеры указывали на недостаток физических упражнений, а на лице его аршинными буквами было написано полное отсутствие всяческого воображения. Следователь был его полной противоположностью: интеллигентного вида худой и строгий господин в пенсне с бородкой-клинышком, слегка за сорок. Доброму приятелю Фалька, отставному товарищу прокурора Неверову, Арсений Устинович приходился учеником. Доктор не сомневался в умении Павла Сергеевича разбираться в людях, а потому был уверен, что в Окружном суде Новиков не засидится, перебравшись уже в столичный суд или даже прокуратуру.

Отношение к покойному у исправника и следователя также отличалось. Попов выглядел серовато-зеленым, стараясь лишний раз не смотреть на тело. Новиков же не выказывал ни единого признака дискомфорта, лишь спокойную внимательность в ожидании заключения Фалька. Доктор же для начала счел необходимым прокомментировать заявление исправника:

– Заметьте, мы пока не можем с уверенностью утверждать, что речь идет об убийстве.

– Как же… – охнул Попов. – А чего я тогда… В смысле, Александр Петрович, вы же сказали, что… Как там…

– Василий Оттович утверждал, что смерть была насильственной, – прилежно повторил Сидоров.

– Вот, насильственной!

– Самоубийство также рассматривается как насильственная смерть, – сухо заметил следователь. – Вы же на это намекаете, доктор?

– Именно так, – подтвердил Фальк, не отвлекаясь от осмотра. – Конечно, после долгого нахождения в холодной воде утверждать что-то наверняка не берусь, но характер ранения может указывать на то, что выстрел был сделан в упор. Пуля попала в грудь с левой стороны, повредив, вероятно, сердце или легкое.

– Откуда у вас такие познания в баллистике, Василий Оттович? – осведомился Новиков.

– Я все-таки имел некоторый опыт судебно-медицинской работы в Петербурге. Ко мне обращались господа из Васильевской полицейской части, когда их собственные медицинские эксперты были недоступны. Но про расстояние выстрела я узнал несколько раньше.

– И где же?

– На войне, – ответил Фальк. – Мне довелось столкнуться с одним офицером, который поступил к нам с огнестрельным ранением в плечо после атаки японцев. Его поведение показалось мне несколько странным. Также я обратил внимание на следы пороха вокруг раны, а также внешний вид. Поверьте, военврачи быстро учатся определять, от какого оружия было получено то или иное увечье. Рана офицера не была похожа на оставленную винтовочной пулей.

– Он сам себя подстрелил из револьвера, чтобы комиссоваться из армии, – понимающе кивнул Арсений Устинович.

– Как бесчестно! – возмутился Попов.

– Евграф Андреевич, я имею убеждение, что война вообще – дело крайне бесчестное, – откликнулся доктор.

– И что же стало с офицером? – спросил урядник. – Дело-то,