class="p1">— Потому что меня интересует в целом вопрос коммуникабельности, проблема взаимопонимания. Кроме того, я изучал следы, оставленные человеком на скалах и в расселинах. Наскальную живопись. Эти благодатные края были когда-то раем для первобытных людей, в расселинах здешних гор легко охотиться на мамонтов и пралошадей. Расшифровка языка младенцев, их обмен информацией могут стать первым шагом к потрясающим научным открытиям. Впрочем, зачем вы сюда явились? Чем я могу быть вам полезен?

Я отнесла эту дерзкую реплику на счет особенностей его переходного возраста.

— Конечно, я часто разъезжаю по окрестностям, — этими словами встретила меня соседка Карела, не приглашая зайти в дом. — Но я вовсе не ищу сокровищ Шихта. Не перебивайте меня, может быть, вы действительно инспектор, почем мне знать? С тех пор как стало известно, что Карел нашел эти золотые вещи, какого у нас только не перебывало народа! И всем я говорю: мы с моим другом уезжаем, чтобы побыть наедине. Да, это правда! Правда и то, что у его отца в Италии мыловаренная фабрика. Но с Шихтом он не имел и не имеет ничего общего, ведь о фирме Шихта сейчас никто уже ничего не знает. Нам приходится удирать с дачи, потому что тот мальчишка, что живет напротив, с утра до ночи подглядывает за мной в морской бинокль, следит за каждым шагом, ходит следом, когда я отправляюсь за покупками. Он проверяет даже, что мы едим. Мы живем на хуторе, но рядом с соседом, дорогая моя, а это самое худшее, что может быть, особенно если сосед поселился близко.

— А на дочку у вас времени хватает?

— У меня есть справка от детского врача, что грудничок Рыбова развивается нормально. Я знаю, этот Хаба треплет обо мне бог весть что. Не пойму, почему мальчишка не учится или не работает? Почему молодой здоровый парень торчит целыми неделями на даче? Разве у него нет родителей? Займитесь-ка лучше им, вот что я вам скажу. А не моим ребенком. Впрочем, идите поглядите сами, мне скрывать нечего…

Интерьер дачи был похож на декорацию в роскошном кинофильме. Кафель в узорах, белая мебель, на стене часы с кукушкой. Посреди комнаты, напротив камина из майолики, над которым явственно обозначился след украденной карты, сидел мужчина лет тридцати. Левой рукой он качал детскую кроватку, в которой спала Бара, правой — кроватку со своим собственным сыном. Мужчина плакал. Сначала я решила, что у него насморк, но, подойдя ближе, увидела, что он действительно плачет.

— Вот, можете посмотреть на мое сокровище, Бару. Она для меня дороже, чем все клады Шихта, — сказала мамаша Рыбова шепотом. — Не качай ее! Сколько раз тебе говорить, что у нас детей не укачивают. Привыкнет, а потом без этого не уснет. Избалуется. Бара должна быть закаленной, ведь у нее нет отца! Это мой друг, господин Перголли.

— Добрый вечер, — неожиданно высоким голосом пропищал брюнет и тут же перестал раскачивать кроватки.

— Он сейчас уезжает.

— Дорогая… — что-то хотел возразить брюнет, но Рыбова уже теснила меня к выходу.

— Всем сразу станет легче. Хаба может продать свой бинокль. Дело в том, что Перголли расстался с женой. По итальянским законам на мне жениться он не может. А его семейство к тому же этого категорически не желает. Ему самому приходится нянчиться с Беппоне, который когда-нибудь унаследует фабрику. Им удалось высудить малыша у родной матери, потому что они подкупили суд.

— Дорогая… — опять заплакал итальянец.

— Ну, теперь вы все видели. Спокойной ночи… Перед дачей остановился автомобиль «мини-моррис». В нем сидел верзила в потертом пальто.

— Если хотите, шофер господина Перголли вас отвезет, — продолжала Рыбова, не дав нам поздороваться. — Он должен был увезти меня, ясно? Вчера прилетел и преподнес решение семейного совета. Формально на мне женится он, и я смогу переехать в Италию в качестве жены шофера… Пусть Франко плачет хоть до утра. Если у него не хватает пороха сказать свое веское слово папашеньке, то может катиться… Вы только посмотрите на моего нового жениха…

— Bona sera — добрый вечер, — сказал верзила и вытянулся перед нами во весь рост, ему было под шестьдесят, и он сильно косил.

— Чемоданы упакованы, — не глядя на него, прошипела Рыбова по-итальянски.

— Я вижу, что для поисков сокровищ Шихта у вас действительно не было времени, — сказала я Рыбовой на прощанье. — Но как их нашел этот мальчишка?

— Это не моя забота. Пускай выясняет милиция. Между прочим, Бара весит уже больше десяти килограммов. Я все еще кормлю ее грудью. До свидания, спокойной ночи.

Рыбова поспешно захлопнула дверь. Я знала почему. Мы стояли в дверном проеме словно на сцене, ярко освещенные красивой заграничной лампой, а в десяти шагах от нас притаился Хаба со своим биноклем. Мне вдруг стало жаль его. Я помахала ему рукой. Коубеку я ничем помочь не смогу. Свою тайну Карел должен раскрыть сам.

По дороге с конечной остановки автобуса на Флоренце я забежала в институт дефектологии. Кое-что выяснить. Мы часто посылаем сюда детей, страдающих заиканием, и я знаю всех врачей.

— Возможно ли, чтобы восьмимесячный ползунок что-то мог сказать на своем младенческом языке — некоем подобии азбуки Морзе? — Я попыталась объяснить им теорию Карела.

— Ползунок? — спросила врачиха, продолжая обследовать голосовые связки у шестилетней девочки. Вокруг слышалось высокое: ааа, еее.

— Восьмимесячные дети издают лишь случайные звуки, как и четырехмесячные младенцы, у которых звуки возникают в результате еще неподвластной им артикуляции, но в восемь месяцев они уже начинают подражать звукам, услышанным от окружающих. Это еще ни в коей мере не информация, хотя, конечно, они могут выразить звуками желание есть, потребовать горшочек, но все это пресловутыми, всем известными звуками «а-а» и так далее. Но основой взаимопонимания между младенцем и матерью является на сегодняшний день материнская забота, тепло, насыщение, опорожнение, ласка, поцелуй, похвала. Вот сигналы, в которые ребенок вслушивается. Сам он поначалу лишь пытается овладеть своим речевым аппаратом и только позже соединяет в сознании слова с конкретными понятиями. Лишь на пятнадцатом месяце жизни начинается самостоятельное развитие детской речи. На интенсивность и быстроту развития, естественно, влияют пример и речь родителей. Возможно, мы действительно ограничиваем младенцев, возможно, они могли бы при соответствующем воспитании развить в себе иные возможности, нежели привычные нашему разуму, но для какой жизни они тогда были бы подготовлены? Дети являются составной частью нашей цивилизации и всего нашего общества в целом. Ведь они родились не у неандертальцев и не в XXX веке…

Здесь, в этом институте, подготавливали детей именно к жизни в нашей цивилизации.