головы пролетела картонка со шляпами. Шляпы раскатились по земле. Тут были и летние, и вечерние с перьями, и супермодерновые.

— Но ведь и я пострадал. Этот подонок меня оглушил, испортил мое здоровье.

— Лучше уезжайте, — посоветовала я, так как знала, что наверху, в городке, его ждет Коубек. — Или вам опять достанется.

Он уезжал на своем «мини-моррисе» и плакал, задернув шторки, чтобы никто не видел.

— Я пришла проститься и предложить вам помощь, — сказала я Илоне, которая вдруг сразу самым чудесным образом успокоилась.

— В этом нет никакой необходимости. Через полгода пойду работать, кого-нибудь себе найду. Я сумею о себе позаботиться сама. И о Баре. Это только говорят, будто она безотцовщина. На самом деле мой муж погиб в автомобильной катастрофе за два дня до ее рождения. Как-нибудь пробьемся. Но вон там, — она указала на дом напротив, — кое-кто в вас нуждается…

Карел Хаба уже запирал дачу, на нем было надето пальто, в руках он держал портфель.

Итак, я снова направляюсь на виллу номер восемь по Восецкой улице. Но уже вместе с Карелом. Он опрятен, волосы подстрижены, на шее галстук, мне кажется, будто я веду его сдавать экзамен на аттестат зрелости.

Колоратура его мамаши на сей раз не оглашает окрестностей. Четвертый муж встретил нас вежливо, на нем был тот же строгий костюм, что и при нашей первой встрече, он любезно поклонился мне и Карелу, но руки ему не подал.

— Пани Хабова расслабляется. Голосовые связки! У нее вечером концерт. Ей нельзя волноваться. Она примет вас одну…

Мне казалось, что я сумею уговорить ее, и я вошла в спальню, больше похожую на храм. Темно — повсюду расставлены золотые предметы, совсем как в храме, только кадильницы нет. «Звезда» возлежала среди черных шелковых подушек, вокруг шеи обмотан мех, на глазах большие темные очки. Я не знала, куда она смотрит. Она не пошевелилась, не встала — сейчас это называется релаксацией — расслаблением.

— Драгоценности мне вернули. Ювелир подтвердил, что они подлинные. Благодарю… — сказала она шепотом.

— Значит, своему сыну вы не доверяете… и нам тоже, — хотелось мне добавить, — …если отправляете драгоценности на экспертизу. — Она ответила не сразу. Словно каждое слово утомляло ее, она выдыхала их по одному, не разжимая губ громким шепотом.

— Он у меня оригинал, я знаю. Мальчик хороший. Но замкнутый. Благодарю вас за заботу о нем. Я заплачу.

Я разозлилась.

— Моя функция закончена. Теперь заниматься сыном — ваша очередь!

Лицо ее приняло страдальческое выражение непонятой женщины. Она с трудом подняла руку и опустила на левый бок, там, где, как ей казалось, у нее есть сердце.

— Он меня не понимает. С самого раннего детства. Когда он в детстве сломал руку, я отдала его на воспитание своему второму мужу. Скоро Карел станет взрослым и, я полагаю, сам во всем разберется. Надеюсь, мы сумеем поладить, договориться.

— Можете договориться сейчас. Ваш сын ждет. В соседней комнате.

Она сослалась на предписание врача и объяснила, как важен для нее сегодняшний концерт.

— Вы не хотите с ним говорить, потому что никогда не разговаривали. Вы всегда оплачивали за подобные услуги других, с того самого времени, как он появился на свет. Атапатабекама. Грр… — сказала я, испугав картинно страдающую примадонну.

Карел дожидался внизу. Он нервничал. Он и четвертый муж мерили шагами комнату, словно два диких зверя.

Что я могла предложить Карелу? Я извинилась перед ним за его мать и позвала ужинать в свою бездетную семью.

Пер. с чешского В. Петровой.

Рудо Мориц

ПОЩЕЧИНА

В пивной полным-полно народу и накурено, хоть топор вешай. От стойки иногда доносится звон кружек, вливающийся в общий людской гомон, в котором слышится и чавканье и хлюпанье, напоминающие ту самую слякоть на дороге.

Вило сидел в углу за грязным столом, перед ним — большая кружка пива, пепел с сигареты он стряхивал на пол или прямо на стол, сидел сгорбившись, вытянув ноги, так что грязные сапоги выглядывали с другой стороны стола. По молодому, еще мальчишескому лицу, хмурому и сосредоточенному, видно было, что произошло что-то неладное, глаза отсутствующе уставились на разлитое по столу пиво.

— Йогана! Еще стопку! — крикнул он, словно проснувшись. Даже голову не поднял, потому что поднять голову ему очень трудно, да и вообще зачем ее поднимать, если хотелось только одного — провалиться куда-нибудь или убежать далеко-далеко, где бы ничто не напоминало ему деревню, сельскохозяйственный кооператив, ту самую грязь на дороге, и вообще никого и ничего, исчезнуть — и баста!

Йогана принесла на подносе кружку пива, поставила ее перед ним, опустила руку на его кудрявые волосы и спросила:

— Что с тобой, Вило?

— Убирайся, все убирайтесь! — пробормотал он, не поднимая головы, так что Йогана, может, и не поняла, что он сказал, потому что он пробурчал эти слова себе под нос. Девушка пожала плечами: явно у него что-то случилось, иначе с чего бы он так напился. Она еще ни разу не видела его пьяным, а сейчас он опрокинул три пол-литровые кружки пива, упьется, не иначе, а жаль, такой молоденький, значит, стряслось у него что-то недоброе.

Вило глотнул пива, съежился, и плечи его задрожали.

— Если бы мог, я бы ему ответил… — выдавил он с трудом, и сразу же ему стало ужасно жаль себя, глаза наполнились слезами, грудь сжало от тоски, вспомнился весь сегодняшний день — трудный и так глупо закончившийся.

Сегодняшний день!

Собственно, он начался еще ночью.

Несколько дней лило как из ведра, а на полях еще много чего было не убрано. Кукуруза, капуста, свекла. Пока погода стояла хорошая, никто не перенапрягался, а тут вдруг все заговорили в один голос: не за горами зима, снег ляжет, надо торопиться! Поэтому-то сегодняшний день Вило начался уже ночью.

В полночь Феро Грнчиар передал ему трактор, и на нем он стал возить из Остредка кормовую свеклу, которую накануне надергали те, кто приезжал из города на субботник. Это была работа для вола, ей-богу, для вола, а не для человека. Трактор несколько раз застревал в грязи, колеса беспомощно буксовали, и Вило вдоволь намучился. Такого с ним еще не случалось, да, собственно, и когда такое могло произойти, если только в начале лета он кончил училище. Ему сразу же дали трактор, но летом это была для него просто игрушка: трактор он любил, давно о нем мечтал, назвал его женским именем Божена, просто так, ради шутки. Это напоминало об училище, о городке, где он прожил два года. «Божена» его слушалась, он содержал ее