— Если что, то беги к нам, но я надеюсь, что не придется.

— Не придется, — уверенно отвечать было легко. Я же говорила, что не сомневаюсь в моих мужчинах? Повторюсь, что не сомневаюсь. Совершенно. Им можно было доверять с закрытыми глазами.

Они передали меня Данте и Эдгару. Один забрал правую руку, другой — левую. Я оказалась между ними, и тревога заметно отступила. Священник начал читать положенный текст.

Клятвы богине мы давали именно те, которые смогли согласовать заранее: без пунктов про «послушную, тихую жену» и прочие забавные архаизмы. Я честно обещала беречь их, поддерживать и не мешать спасать мир, если уж их так тянет. Они обещали защищать, уважать и не пытаться лечить меня своими методами, если я скажу, что это противопоказано. И, что любить друг друга мы будем вечно.

Потом были кольца, которыми мы обменивались. Очень традиционно даже для моего мира. Золотые кольца с гравировками. Когда холодное кольцо скользнуло мне на палец, то внутри зародилось новое ощущение. Что это теперь новый этап, совершенно другой.

Священник произнес последнюю фразу, обращенную к богине и залу, и официально объявил нас мужем и женой. То есть женой и двумя мужьями.

Мы поцеловались. Сначала по очереди со всеми приличиями, как положено при свидетелях. А потом, когда зал все равно зашумел и поднялся гул радостных возгласов, никто особо не возражал против того, чтобы мы слегка вышли за рамки протокола.

Мама, естественно, расплакалась. Причем так основательно, что пришлось подавать ей платок. И еще два платка. Освальд тоже вытирал уголки глаз, ворчал что-то про «старость» и «девчонка выросла», но выглядел он при этом подозрительно счастливым.

Люсия махала мне свободной рукой, другой прижимая к себе малыша, который то тянулся к золотым отцветам, то зевал, засыпая. Совсем скоро у меня будет такой же маленький ребеночек.

После храма началось празднование. Императорский дворец умел праздновать так, что хватило бы на три государства поменьше. Столы ломились от еды, музыканты играли, люди смеялись. Работяги сидели бок о бок с аристократами, и, что удивительно, никто никого не пытался убить вилкой за манеры. По крайней мере, на наших глазах.

Меня то и дело подхватывали в танец, то один из мужей, то второй, то оба сразу, умудряясь при этом не наступить мне на платье. Пару раз отцы тоже вытаскивали меня «просто чуть покружиться», и я, хохоча, позволяла.

Живот временами напоминал о себе легким тянущим ощущением, и тогда Данте и Эдгар одновременно начинали коситься так, будто я собиралась родить прямо на середине зала. Приходилось успокаивать.

Потому что это совершенно нормально, но уставала я быстрее. И мои мужья это замечали. Волновались и норовили утащить с праздника в постель.

Когда наконец ночь приблизилась к тому моменту, когда даже самые стойкие начали зевать, а кто-то уже спал, началась заключительная часть.

По традиции, мужья и жена после свадьбы идут в купальню — не в смысле «общественную баню с дедушками», а в украшенные, подготовленные термы при дворце. Там они должны провести ночь вместе, смывая с себя празднество и… ну, дальше традиции максимально расплывчаты, но все знают, зачем это и чем заканчивалось. Мы уже традицию исполнили, но сходить в купальню святое.

По тому мы отправились туда, но отрубилась я на массаже, который плавно перетекал в поцелуи. Мне шепотом пообещали, что как только я проснусь, то не смогу отвертеться. А я и не была против.

Глава 113. Моя семья

Прошло три года, и жизнь наконец перестала напоминать фильм с выживанием. Все еще было кому умереть, кого лечить и на кого ругаться, но теперь это шло не в масштабах империи, а в пределах нормального человеческого бардака. Тем более, что у меня были знания, до которых в этом мире еще не додумались.

Мама и мой биологический отец в итоге остались… странно, но логично: в дружеских отношениях. Любви там уже не было, остались только воспоминания. Мама давно полюбила своего мужа, того самого упрямого, спокойного мужчину, который меня растил и не пытался никому ничего доказывать. А с императором у них осталась общая молодость, общая глупость и общее «как же мы все тогда умудрились так запороть».

Мамин муж, кстати, не ревновал вовсе. Они с императором умудрились спокойно общаться, периодически спорили о политике, но никогда не переходили на «это я ее отец» или «верни мне мою жену». Все прекрасно понимали, кто кому, кто, и драку за право стоять ближе ко мне никто не устраивал. Да и за маму не дрались. Эта битва была давно проиграна и папу надо было срочно женить, чем я активно занимаюсь.

Кажется, все просто устали от войн и драм, и коллективно решили: хватит. Пришло время спокойной жизни, насколько это возможно в империи с драконами.

Кстати, к вопросу «душа Светы ушла, вместо нее появилась я». Все отнеслись к этому подозрительно спокойно. Скорее всего, потому что большинству эта идея показалась слишком фантастической даже для их мира. Ну подумаешь, человек немного изменился после тяжелой болезни, бывает. Узнать, что случилось с прошлой душой — невозможно, но мои мужья предположили, что она отошла в мир иной, скорее всего.

Зато мои мужья поверили сразу. Для них все сложилось: другая речь, другая логика, привычка ставить диагнозы и держаться иначе. Я им часто рассказывала про свой мир — про больницы, поезда, интернет, про то, что у нас нет магии, зато есть бюрократия похлеще любой проклятой императорской печати. Большинство идей они радостно перетащили сюда.

Так в империи появились, например, более вменяемые лечебницы, протоколы гигиены, и странная мода мыть руки перед едой не только у аристократов.

Альберта осудили. Наказание ему назначили… интересное. Ему дали смертельную болезнь и приговорили к тому, что его будут лечить магией столько, сколько он выдержит. Магия поддерживала жизнь, болезнь подтачивала, и так по кругу, пока организм не сдастся. Профессионально во мне шевелилось что-то недовольное, но как человек, видевший, что он творил, я не спешила возражать. Его ближайших приспешников просто казнили быстро, без фантазий. Альберт же на ровне с Фридрихом заслуживали худшего наказания, но второй, к сожалению, отделался скорой расправой.

Те, кто помогал Эдгару и Данте в перевороте и при этом не был моральным уродом, вернулись к обычной жизни. Жили, работали, ругались из-за зарплат и цен на хлеб. Единственное, чего они хотели — справедливого отношения. После Острова Обреченных это казалось