Вдруг он увидел, что рой садится. Он снова припустил к нему с криком:

— Йосип, Смиля, улей, пилу!

— Куда сел? — кричит Йосип.

— На Смилин дубок!

Все помчались к дубу.

— Дядюшка, умоляю, не пили мое дерево, — молила на бегу Смиля.

— Тебя не спросил! Навязалась мне на шею!

Смиля повисла у него на руке.

— Не руби, пожалуйста, мама моя здесь умерла!

— А меня кто пожалеет?! Йосип, живей!

Роко вырвал свою руку. Йосип догнал их с пилой и ульем. Остановившись под деревом, все трое смотрели на рой, который густым клубком жужжал на верхней ветке. Смиля опустилась на колени, свесила голову на грудь. Йосип снял опанки и медленно, с опаской, полез наверх. Но только он ухватился за вторую ветку, как пчелы разом снялись и в мгновение ока исчезли. Роко едва памяти не лишился.

— Вот беда, — снова запричитал он. — Ну что я за несчастный человек! Ты во всем виновата! Ты меня останавливала, молила… Дьявол мне тебя подкинул, дьявол тебя с деревом связал.

На душе у Смили посветлело, она радостно смотрит на шелестящую листву. Йосип спустился с дерева, обулся, обнял Смилю глазами:

— Меня из-за тебя пчела ужалила! Ты мне за это заплатишь, не бойся!

— А кто мне возместит убыток? — пуще прежнего заголосил Роко. — В прошлом году два роя как корова языком слизнула! Теперь опять!.. И все ты! Сама горемыка и мне горе одно приносишь. Знаешь, сколько целебного меда дает такой вот рой? Больше чем на триста динаров. На это можно купить триста кило пшеницы.

— А мед лечит легкие? — быстро спросила Смиля, снова возвращаясь к главной своей боли.

— И легкие, и все на свете… А, что с тобой, дурой, говорить!

Вдруг его лицо тронула лукавая улыбка наигранной мягкости и добросердечия.

— Видишь, доченька, сколько от тебя убытку? А ведь я тебя кормлю и одеваю. Могла бы и ты мне что-нибудь вернуть, возместить. Ведь должна, правда?

— А как, дядюшка? Я буду день и ночь работать, если надо!

— Ну, какой прок от твоей работы!

Роко помолчал, а потом просяще и в то же время настойчиво зашепелявил:

— Ты будешь христарадничать! Пойдешь по миру, наберешь деньжат… в нижних селах и в городе. Будешь показывать свою руку и просить милостыню. Поняла?

Смиля спокойно слушала Роко. Боль и радость захлестнули ее при упоминании о нижних селах. Там живет больной Иван.

— Дядюшка, а ты мне дашь банку меду?

Роко, точно сорокопут, выпучил глаза, но тут же на лице у него появилось выражение непреклонной решимости.

— В воскресенье пойдешь со мной на ярмарку!

В воскресенье, на ярмарке, которая раз в год собирается на пригорке возле церквушки, шумит пестрая толпа крестьян. Жарятся поросята, течет вино, шуршат вязки грецких орехов, режутся дыни, разносятся песни, кружится коло, заливается свирель.

У стен церкви расположились нищие, взывая к добрым сердцам уделить им кто сколько может.

Смиля, не смея ослушаться Роко, который, стоя у входа в церковь, украдкой наблюдал за ней, стыдливо выставила свою уродливую руку. Она сидела, прикрыв ноги длинной черной юбкой, а в здоровой руке держала шапку, в которой нет-нет да и звякала монетка. Увидев в хороводе раскрасневшегося от вина Бояна, Смиля отвернулась к стене.

Расталкивая толпу локтями, к Смиле пробрался подвыпивший, злорадствующий Йосип. Подойдя к ней, он присел на корточки, стер пальцем сажу у нее под глазами и захихикал:

— Ну и размалевал тебя Роко! А ведь могло быть по-другому, и не сидела бы ты здесь с протянутой рукой, как жалкая нищенка!

Смиля не слышит его слов. Через плечо Йосипа она вдруг увидела голубые глаза Ивана. Стыд и страх накатили на нее горячей волной, она побелела, но глаз не отвела.

Йосип обернулся.

Братья Видичи, все трое в новой праздничной одежде, стоят плечом к плечу. Лоб у Ивана в капельках пота. Молча и упорно смотрит он на Смилю. Старшие братья, бросая на Роко и Йосипа полные ненависти взгляды, тщетно пытаются увести Ивана. Но того словно приковала ее мука.

Наконец он шагнул к ней, взял ее за руку и поднял.

— Брось это, — тихо проговорил Иван, жестом показав на нищенскую шапку.

Смиля совершенно растерялась. Широко открытые голубые глаза Ивана, его слабое пожатие руки привели ее в полное оцепенение, сердце словно замерло, слух наполнился каким-то блаженным шумом. Она выронила шапку с мелочью, не в силах противостоять его воле.

Рука Роко, поднявшаяся было ко лбу, повисла в воздухе. Он мигом подбежал к Смиле и прикрыл ладонью валявшуюся в ногах шапку с подаянием.

Иван потащил Смилю сквозь толпу, братья, точно хмурые стражи, пошли за ним.

У Йосипа от изумления и страха по спине побежали мурашки. Братья Видичи всегда и во всем заодно, одни брови их внушают ужас. Процедив сквозь зубы какое-то ругательство, он поднял Роко, распихав толпу.

— Это тот самый Иван, «святой»? — спросил Роко, перекладывая монеты из шапки в карман. На лице у него сверкнула давнишняя жажда мщения. — Дьявол он, а не святой!

Иван все быстрее тащил спотыкавшуюся Смилю. Выбравшись из ярмарочной толчеи, он повел ее по крутой тропинке, через клевера, к ручью и старым мельницам, в тень ив, склонившихся над чистой угрюмой водой. Запыхавшийся, возбужденный, он заставил ее опуститься на колени. С головы у нее спал платок, косы разметались по спине, в воде задрожало ее отражение.

— Просишь милостыню! Стыд потеряла! — крикнул он с гневом и укором.

— Я не хотела… Только ради тебя… ради меда… — говорила она сквозь рыдания, уткнувшись в траву у его ног.

— Смой сажу! Умойся! Ты не ряженая!

Он закашлялся. Гордое и нежное лицо его покрылось холодным потом. Он пошел прочь, плечи его тряслись и дергались.

— Иван? Иван! — сквозь слезы звала его Смиля, убитая унижением и вспыхнувшей с новой силой любовью.

Но Иван уходил, и она повернулась к ручью, склонилась над водой: ее трепещущее отражение несло в себе непонятный страх, манило страшным избавлением. Объятая ужасом, она снова обернулась.

Недалеко, на холме, стоял Иван. Ждет ее?!

Луч надежды озарил ее, здоровой рукой она быстро промыла глаза, ополоснула лицо и полетела к нему — к своей любви.

По воскресеньям Иван водил ее в прохладную пещеру, которую он сам нашел. Вход в пещеру был прикрыт большим валуном. Иван упирался в него плечом и так отодвигал, она помогала ему здоровой рукой. Ползком забирались они в гулкую полутемную пещеру с косыми сводами. Их тихая любовь, проникнутая горькими предчувствиями, пылала тем сильнее, чем слабее становилась надежда на выздоровление Ивана.