виде Бояна, ласкового и серьезного, она мигом вскочила на ноги и, отворачивая от него лицо, пошла к воротам.

— Смиля, постой, послушай!

Боян догнал ее под колоколом, схватил за руку и увлек от непогоды под ограду.

— Что с тобой? Чураешься меня, а ведь надо же кому-то подарить улыбку. Может быть, и мне, Бояну, корзинщику? Вдвоем легче горе мыкать. Что с тобой, Смиля?

— Пусти меня, Боян. Не знаешь ты моей беды.

— Знаю. Все живое умирает. И поэтому не должны живые сами себя хоронить.

— Позор не умирает! — вздохнула Смиля.

— Какой позор?

— Во мне.

— В тебе? — раздумчиво произнес Боян. — Что может быть в тебе позорного? Женская тягость — не позор. Вы с Иваном честно любили друг друга.

— Это не его ребенок, не его!.. — зарыдала она, припав головой к ограде.

Боян нахмурился, его покинули обычная снисходительность и добродушие, он взорвался:

— Так почему же на тебе не женится тот, живой?

— Никогда! У него на душе преступление!

Большие глаза Бояна пожелтели от страшного открытия.

— Ну так скажи о нем в селе!

— Какая от этого польза, Боян. Иван не воскреснет, а у ребенка не будет отца…

— Смиля! — простонал он. — Кто тебя загубил?!

Смиля вздрогнула, испугавшись своего невольного предательства.

— Боян… не надо, Боян, милый, никому не говори, мне же будет хуже, не говори, заклинаю тебя!

— Йосип! — холодно выговорил Боян. Глаза его блеснули мстительным гневом и мрачным намереньем.

Смиля от страха опустилась на колени.

— Не надо, Боян, не говори, не надо!..

Подул ветер, зазвенел колокол.

В начале лета небывалая жара и засуха обдавали людей своим горячим дыханием. Клубящиеся пыльные ураганы высушили последние травинки меж камней, все посерело и побелело, как пепел в потухшем очаге.

Гонимая судьбою и людьми, Смиля почти не выходила из проклятого дома Роко. Лицо ее истаяло и высохло, увечную руку она прятала за спиной, а здоровой прикрывала набухший живот. Роко каждый день передавал ей, что болтают на селе, и осыпал ее проклятьями и упреками.

— Несчастье за мной по пятам ходит. Несчастье нам с тобой на роду написано! Дым проел тебе глаза, заживо сгнила, а за все платить мне. Чем я прогневил бога, хотел бы я знать, и будь я богач-разбогач, и то было бы слишком. И дождь не идет из-за тебя, зря поп творит молитву, благословляет поля, правду говорит народ, из-за тебя, срамницы, нет дождя, не слышит бог молитвы, не снимет с меня заклятья! Чем я его прогневил, бедный я горемыка!..

Один Боян временами взглядывал издали на оконца Роко. Преступление Йосипа лишило его сна и покоя, но он не находил в себе сил объявить о нем и тем самым тоже совершить преступление.

Однажды он увидел Смилю во дворе. Она сразу отвернулась и убежала в дом. Бояна поразило ее лицо — на нем была черная паутина морщин, точно она не молодая женщина, а древняя старуха. Над ней совершили насилие, и она из-за этого убивается. Доброе, милое существо, которое он любил и по отношению к которому у него были самые честные намерения, гибнет из-за нераскрытого убийства, а может быть, из-за его собственной нерешительности и трусости. На душе у него тяжело и смутно, он места себе не находит; жизнь отравлена несправедливостью и преступным молчанием. Злодеяние Йосипа задевает многих людей. Доброе дело сделает тот, кто разоблачит преступника.

Старший Видич одиноко сидел на ограде у своего дома. Набив трубку, он раскурил ее от огнива и, даже не взглянув на приближавшегося Бояна, ушел взглядом куда-то вдаль.

Боян остановился, опустил на землю корзину и с выражением трудного, но твердого решения на лице зашагал к брату погибшего.

— Как здоровье, приятель?

— У больного про здоровье не спрашивают! — сухо и неприязненно ответил Видич.

— От любви всегда найдется лекарство! — слукавил Боян.

— Моя болезнь зовется иначе.

— Погорюешь-погорюешь, да и забудешь — время все лечит. Не так ли? — не унимался Боян, пропустив мимо ушей слова Видича.

Видич сверкнул глазами, стиснул зубы, но сдержался и промолчал.

— Боишься вспыхнуть, чтоб не потух огонь?..

Крестьянин терпеливо посмотрел на Бояна, на землю, на небо и проговорил глубоким грудным голосом:

— Ничего! Я давно уже горю, огня хватит.

Боян облегченно вздохнул.

— Неужели ты не знаешь убийцу? — тихо спросил он, глядя на Видича с еще большим уважением.

Видич не шевельнулся, только чаще задышал.

— А ты знаешь?

Боян призвал на помощь все силы души. Кадык судорожно дергался, не давал дышать.

— Знаю! — выдавил он глухо.

Видич вспыхнул, засопел, медленно поднялся с ограды и, выронив из рук трубку, схватил Бояна за грудки.

— Погоди… — умиротворяющим тоном сказал Боян. — Я тебе все выложу, не могу больше молчать, а ты сам все проверь, я полагаюсь на твою твердость… и честность…

Рука Видича, судорожно ухватившая Бояна за грудь, расслабилась и ласково прижалась к его сердцу.

На каменистой площадке, недалеко от села: Йосип играл с парнями в лапту. Кровь в нем бродила, как вино в баклагах. Из расхристанной рубахи выглядывала загорелая, мокрая от пота волосатая грудь. Густые сросшиеся брови нависли над большими черными глазами, скрывая блеск белков. Он выкрикивал очки, вел игру и неистово бросал мяч.

Старики, глядя на него, вспоминали свою молодость. Но старый Марко смотрел на него другими глазами. Он помнил историю села, его тайны и предчувствия, предсказания и пророчества. Может, это и не так, но позже, когда свершится воля небес, он будет клясться, что всегда смотрел на Йосипа, как на падучую звезду, — вспыхнет ярким пламенем и тут же погаснет.

Неожиданно пород старым Марко, словно ангелы с мечом, выросли празднично одетые братья Видичи.

— Бог в помощь! — негромко поздоровались они с Марко и крестьянами.

— Здравствуйте! — ответили те.

Сделалось совсем тихо, рок надвигался с неотвратимостью урагана, нагоняющего облако за облаком. Непонятный страх вселился в души крестьян.

Видичи пронзают Йосипа грозными взглядами, полными ненависти. Йосип смешался, задрожал, задергал губами, голос сразу сел, он глотнул из баклаги, и вино потекло по подбородку, неудачно бросил мяч.

— Люди, все вы хорошо знаете, что нашего брата Ивана, ни в чем не повинного, убили! — крикнул старший Видич.

Тишина стала тяжелее, чем камни, на которых они живут.

— Это знает и его убийца!

Движения парней замедлились, притормозились и, наконец, совсем замерли. Все разом потупились.

— А мы знаем, кто его убил! Есть свидетели!

Йосип чувствовал, как силы оставляют его, кровь превращается в воду, обмякают мускулы. Ему казалось, что все на него смотрят, что глаза крестьян прикованы к нему, что все до одного знают, кого обвиняют