В конце концов у всех пожилых людей есть свои странности. Да, я мог бы ей кое-что сказать, был как раз подходящий случай. Все-таки она, наверное, на самом деле скромнее, чем кажется. А меня она считает зверем, который убивал людей и которого в конце концов чуть самого не убили. Жаль, что мы с ней не были знакомы, когда я был еще молодой и горячий, когда я был солдатом и мог как следует прищелкнуть каблуками и рявкнуть: «Есть, товарищ командир!» А теперь я всего лишь курьер, и мне тошно слушать, как обо мне говорят с приторным христианским сочувствием. Вместо того чтобы меня выругать за то, что пью, они думают: «А ведь он инвалид», «У него ведь комплексы»; если я делаю глупости, им становится еще больше жаль меня, и они говорят: «Ах, несчастный»; когда я в тот раз разбил стеклянную дверь, они сказали: «Ему ведь нечем платить». И всем меня только жаль. А мне не нужна жалость. И от Люции сочувствия мне не нужно. Так я думал, а сам снова видел, как она говорит по телефону, перегнувшись через стол, а в вырезе платья белеет ее полная упругая грудь. А я все только смотрю на нее, прикрыв глаза, чтобы она не заметила, и по всему телу у меня бегут мурашки. И мне горько подумать, что этот старый негодяй Пезир может вскружить ей голову. Хотя кто знает — женщинам ведь тоже верить нельзя.

Если бы я умел заглядывать людям в душу! Только на мгновение, но тогда, когда мне понадобится. Уж тогда-то я точно знал бы, что мне делать. А так…

А так я часто не понимал, что и как.

Однажды я на что-то пожаловался в районном комитете (тогда еще были районы), и мне сказали:

— Надо, дорогой, бороться, не падать духом. Ведь ты был солдатом. Если что не так, приходи к нам, расскажи!

Меня это огорчило. Ну, конечно, надо бороться, я и сам знаю. Но с чем бороться? Ведь у меня просто нет руки… Разумеется, все гораздо умнее меня, все так здорово умеют рассуждать о социализме. У нас в отряде это звучало совсем иначе. Там я был солдатом, а здесь — курьер. Тут правота на стороне других, а на моей — только «комплексы». Впрочем, все это неправда. Все прекрасно. Пенсию по инвалидности я получаю. Жалование мне положили гораздо больше, чем я заслуживаю. Никто меня не обижает. Свободного времени у меня полно. У меня месячный отпуск, железнодорожный билет со скидкой, места «специально для инвалидов войны». Что мне еще надо? Я могу читать газету «Вестник инвалида», где пишут о пенсиях, о домах инвалида, об артелях инвалидов и о протезах. Вот если бы только они не писали «кадры» вместо «люди» и написали бы наконец, что такое «комплексы». Мне бы хотелось раз навсегда узнать, что же это значит. А также — что делать? Хватит с меня того разговора в районе или вот с начальником, который меня спрашивал: «Ну чего тебе не хватает, почему ты такой? Или у тебя недостаточно материальных средств? Или нет жилплощади? Или общество о тебе не проявляет заботы?» Будто не знал, что у меня нет руки. И говорить я тоже не умею. Что бы я ни сказал, все меня всегда начинают убеждать в противном. Все меня уверяли, что я «сектант», что у меня «комплексы», что надо терпеть, что мы уже не в партизанах. К тому же я нигде не учился. Я не владею теорией, короче говоря, я глуп и неотесан и не умею как следует рассказать даже то, что сам знаю и чувствую.

Я очнулся от своих мыслей только у дверей с медной дощечкой, на которой готическими буквами было вырезано: «Крюгер Элизабета». Я повернул звонок, один из тех звонков, на которых написано по-немецки «прошу повернуть», и уставился в коврик — один из тех ковриков, которые давно уже отслужили свое и теперь в лучшем случае только угрожают чистоте подошв. За дверью послышались шаги и какой-то шорох, потом загремели ключи. Показалась дряхлая, как мир, старушка, белая и сморщенная, закутанная в толстый черный плед. Я протянул ей записку, и старушка пригласила меня войти.

В нос мне ударила странная смесь нафталина и испорченных продуктов. Однако в передней ничего похожего не было. Я заметил только старинный комод — ряд длинных ящиков с фарфоровыми ручками — и висевшую на стене фотографию мужчины с бородой а-ля Франц-Иосиф в тирольской шляпе.

Тем временем старушка открыла дверь в маленькую кухню и стала искать очки.

— Знаете ли, — доверительно сообщила она, — в последнее время я что-то плохо вижу. — Она долго суетилась, пока наконец не нашла их. Оправа была перевязана посредине голубой шелковой ленточкой. — Видите ли, господин, — продолжала она, — невозможно достать оправу. А эту я, к несчастью, сломала.

Она развернула записку и стала читать ее, держа очень далеко от себя. Лицо ее расплылось в счастливой улыбке.

— Ах, Эльза, — вздохнула она, — это от нашей Эльзы. Она такая милая, наша Эльза… что, граммофон?

На лице ее выразилось недоумение. Она сдвинула очки на лоб и смерила меня взглядом с ног до головы.

— Вам нужен граммофон?

— Патефон, — подтвердил я, переминаясь с ноги на ногу.

— Но тогда у нашей Нины не будет музыки, — грустно сказала она. — А мы с Эльзой не в состоянии купить ей радиоприемник.

У нее было совершенно отчаянное лицо, и я испугался, что ей станет плохо. Она опустилась на стул, сжала руки и стала спрашивать:

— Но вы его не национализируете? И не испортите? Видите ли, это граммофон нашей Нины, а она все время лежит. Она с двадцати двух лет прикована к постели, и граммофон — ее единственное развлечение. Читать она не может, потому что плохо видит, вот и остается слушать музыку. Если мы отнимем у нее граммофон, это может на ней плохо отразиться. Доктора говорят, что уже недолго осталось, скоро конец. Что вы скажете, господин?

Я ничего не говорил и ничего не думал. Я только в изумлении смотрел на нее.

Старушка встала и вышла в коридор.

— Идемте со мной, — прошептала она, открывая дверь за бархатной занавеской в конце коридора.

Там оказалась просторная, темноватая комната с наполовину закрашенными окнами.

Я почувствовал кислый запах. В углу виднелись две высокие кровати. В комнате было два шкафа, высоких, как башни, два бархатных кресла, столик, огромная кафельная печь, а рядом с ней — диван, на котором что-то шевелилось.

— Ты спала? — нежно спросила старушка,