Я с трудом различил лицо женщины, которой могло быть и тридцать, и шестьдесят лет, ее похожие на паклю, скрученные в узелок на затылке волосы, то ли седые, то ли просто бесцветные, и костлявые руки с сухими старческими пальцами.

Старушка указала на стул, который пронзительно заскрипел подо мной, а сама присела на диван.

— Может быть, открыть форточку? — спрашивала она. — Или дать тебе чайку? Хочешь апельсин? Эльза вчера принесла две штуки. Господин Юрий привез из Триеста. Там они почти даром. Тебе не холодно?

Глаза Нины были устремлены прямо на меня. Я не мог понять, видит она меня или нет: глаза у нее были такие же, как лицо, бесцветные, странные, бледные глаза. Как у рыбы, подумал я.

Старушка умолкла, очевидно не зная, с чего начать.

— Знаешь, Нина, — заговорила она, запинаясь, — этот господин пришел с запиской от Эльзы, чтобы мы ему дали, то есть одолжили только на сегодняшний вечер, — не правда ли, так пишет Эльза, — только на один вечер — граммофон. Как ты думаешь, Нина?

Я невольно покраснел, потому что со слов старушки выходило, что патефон необходим мне.

— Ну так дай ему, — шепотом ответила Нина. Я увидел ее мелкие, желтоватые зубы.

— Конечно, дай, мамочка, — повторила она, — я обойдусь на это время.

Старушка поднялась и несколько раз прошлась по комнате, шурша своей длинной юбкой. Я проводил ее глазами, думая, где бы мог стоять граммофон. Он оказался на маленьком шкафчике у изголовья Нины, и не такой старинный, как я уже начал опасаться.

Не знаю почему, но мне пришло в голову, что это такой граммофон, какой был у пастора в нашей деревне. С огромной трубой, похожей на цветок тыквы. В сочельник он выставлял его на окно своего дома, кухарка заводила его, и по всей деревне разносилось: «Святая ночь, благословенная ночь». Тогда я еще бегал босиком, в холщовых штанах. И хотя на дворе обычно был уже мороз и выпадал снег, я обязательно выскакивал из теплого дома на порог — послушать граммофон. Звуки, казалось, проникали прямо в душу, особенно если ночь была темная.

«Да, такой, как тот, я бы сейчас не донес», — усмехнулся я про себя.

Тем временем старушка заперла футляр патефона, перевязала его веревочкой и опять остановилась в нерешительности. Потом со вздохом размотала веревочку, открыла крышку и принялась шарить по полке, где были сложены пластинки.

— Я, видите ли, хочу показать вам, что он работает, — сконфуженно пояснила она.

Она поспешно завела патефон и поставила пластинку. Послышался шорох, потом треск, но пластинка была, очевидно, заигранная, потому что игла все время скользила по одной и той же бороздке. Я ничего не мог разобрать, кроме «гвардии майор, гвардии майор». Вот так она и крутится, подумал я, и никуда не приходит. Странно. Какие странные люди! Снится мне все это, что ли?

— Да ведь я тебе говорила, — раздраженно воскликнула Нина, приподнимаясь в постели, — что эта пластинка давно уже никуда не годится!

Старушка смутилась. Она сняла иглу с пластинки, опять заперла футляр и спросила:

— А пластинки у вас есть?

— Да уж достанут, если захотят танцевать.

— Ах да, конечно, — кивнула она, но через секунду снова забеспокоилась: — Но ты не будешь сердиться, Нина, если он его заберет?

— Но ведь господин не сможет его донести, у него нет руки, — прошептала Нина. В горле у нее что-то странно попискивало.

Я покраснел и от растерянности не знал, что сказать. Старушка, вытаращив глаза, сказала горестно:

— О, крест господень! А я и не заметила. Но почему они послали именно вас? Ведь граммофон весит шесть кило, правда, Нина?

— Может, позвать носильщика? — прошелестела Нина.

— Не беспокойтесь, я сяду на трамвай, — поспешил сказать я. И улыбнулся.

— Я поднесу вам его до трамвая, — предложила старушка, и я опять улыбнулся.

Потом я сказал «большое спасибо, до свидания» и почти выбежал за дверь.

— Но вы его вернете завтра утром? — крикнула мне вслед старушка уже на лестнице.

— Не волнуйтесь. Верну! — закричал я в ответ.

На улице я глубоко вдохнул воздух и подумал; «Какой у них там странный запах!»

Пока я ждал трамвая, солнце на мгновение прорвало пелену тумана, повисшую над городом. Луч упал на крышку патефона, и там что-то блеснуло.

Я приподнял патефон и прочел на металлической пластинке, прикрепленной рядом с ручкой:

«Нашей любимой Нине в день сорокалетия от Эльзы и мамы. 23.XII.1939».

Так вот какая Эльза, подумал я. До сих пор она мне казалось только смешной, чудаковатой ревматичкой, а теперь она предстала передо мной в совершенно новом свете. Что-то мне здесь напомнило отца — однажды он подписал соседу вексель, а потом сам продал виноградник, чтобы его оплатить.

Да, вот была революция, сказал я про себя, одних она подняла, других раздавила. Но почему же здесь она просто прошла мимо? Разве ей тут нечего было делать? Неужели здесь так ничего и не изменится, пока они сами по себе не вымрут?

Я задумчиво вышел из трамвая и прибавил шагу, потому что до двенадцати мне надо было еще поспеть в банк.

После обеда мы с Мишко зашли в закусочную «Крим» и заказали себе по два стаканчика истрийского красного.

Мы молчали, опершись локтями на стойку, обитую белой жестью. Я прекрасно знал, что мы заговорим только после третьего. Мишко, как и я, — «большое начальство». Только он не курьер, а швейцар.

Так мы сидели, подпершись, и пили. Затем я спросил:

— Как ты считаешь, Мишко, что получится, если я уеду домой? Навсегда. Как на это посмотрят?

— К черту всех баб! — ответил мне Мишко и сплюнул на пол. — Ей нужна была только моя пенсия. Тьфу!

— Послушай, — продолжал я, — я не могу больше тут жить. Меня определили не туда, не к тем людям.

— Только из-за денег она за меня вышла, свинья! — отвечал Мишко. — Так и знай. И спит со всякими проходимцами, когда я дежурю. Что мне делать, а?

Я не знаю, что отвечать. Я не хочу верить, но верю Мишко, потому что я его знаю. Мишко привык всюду и всем говорить правду в глаза. У него нет одного глаза, и когда из здорового глаза катится слеза, на него просто страшно смотреть, хотя вообще в другое время он парень хоть куда. Но я тоже не знаю, что ему делать. Я пожимаю плечами: честное слово, не знаю. И я спрашиваю его:

— А тебя никогда не тянет домой?

Но Мишко стоит на своем.

— Да скажи