и цокот донеслись до моего слуха. Из узкого проулка на широкий простор перед воротами вынеслась группа конников. Осман Здоровяк подскакал ко мне.

— Слава богу, что я на тебя наткнулся, Пловоед. Отворяй-ка ворота, пусти прогуляться по султанским покоям!

— Лучше бы ты шел отсюда! — в нерешительности проговорил я.

— Что ты говоришь?

— Мне приказано вас задержать.

— Ты что же, или обещание свое забыл, придворная душа?

— Не забыл. Но послушайте, вы знаете, что значит визирев приказ… хоть меня пожалейте, не губите!

— Ну-ка, посторонись!

— Стойте, люди, не лезьте на рожон! — молил я, раскидывая руки в стороны.

Не пошли мятежники через меня. Может быть, потому, что помнили меня воином и борцом. А может быть, и смилостивились надо мной, горемыкой несчастным, что без места останется, а не то и головой поплатится, если они пройдут. Мы выжидательно замерли. Здоровяк на меня поглядывает, шмыгает носом в растерянности, сморкается, а я не смею поднять глаз выше его бороды, стыд меня душит, о-о, люди, не казните преступников обезглавливанием, подвергните их пытке стыдом, меньше будет преступлений и при дворе и в хижинах.

Пряча глаза от Здоровяка, заметил я, что косоглазый на стене взводит лук. Как раз бы в ямочку под шеей угодил Здоровяку. Я развернулся, присел и со всего размаху метнул вверх обнаженную саблю. Косоглазый испустил дикий вопль и с вонзившимся между ребрами острием исчез за стеной.

Здоровяк вытянул шею. Ничего не понимает.

— Ты что это, Пловоед?

— Не видишь, что ли, болван, он в тебя целил!

— Не вижу. Люди, какой удар?! Скажи, ради всего святого, кто тебя обучил? Братцы, я такого в жизни не видывал. Молодец! Молодец, Пловоед! Да, черт возьми, с тобой шутки плохи. Но скажи, раз ты меня от смерти спас, почему ты в ворота не пропускаешь?

— Проходи!

— Проходить? А ты мне в спину не…

— Проходи! — гаркнул я. — Проходите, разбойники, убийцы, ослы, проходите! Как к чинам и славе рваться, вас и родная мать не остановит. А поприжми вам хвост немного, так вы на самого султана саблей замахнетесь! Проходите, ироды!..

— Ты что, сдурел? А ну, назад сдай, руки прими, не то огрею враз! Да что это, братцы, с ним такое?!

— Проходи!

— Пройдем, не тормошись! Благодарствуй, Пловоед, да не размахивай ты руками, не крутись, ты мне коня пугаешь. К воротам, братцы, с богом!

Ворвались они в ворота, пошли гулять по дворцовым садам и переходам, а я… я остался в ужасе гадать, — уж не от пищи ли какой-нибудь или затаившейся хворобы свихнулся я разумом, ибо, пенясь и шипя, что-то подступало мне к горлу, окрыляя и пьяня хмельной беспечностью, словно крепкое вино с Родоса. С опаской наблюдая за избыванием, выветриванием из меня того, привычного, и восхищаясь другим, неизвестным, безудержным пришельцем, с неодолимым упорством расправлявшим во мне плечи, бедный мой рассудок не мог переварить такой стремительной во мне перемены.

Мятежники посекли стражу и, голодные, разъяренные, ворвались во дворцовые покои. Я скрылся в надвратной башне, откуда мог любоваться бесчинствами, в которых тоже был повинен. Меня и самого подмывало ринуться вниз, в диком разгуле выместить накипевшую обиду. Но я боялся: мятеж не набрал еще полной мощи. Снимут мне голову паши, и не успею я вволю насытиться своей властью, не успею упиться унижением кичливых придворных.

Покуда управа стоит над ободранным подданным я держит тысячеголовую гидру войска на коротком поводке, не переведутся бунты и резня. Дорого заплатишь ты, Мехмед-паша, за зуботычину в боснийскую челюсть.

Спало ослепление.

Я прозрел.

Те внизу разошлись кто во что горазд. Крушат, мочатся на мрамор, саблями избивают обезумевшую от ужаса прислугу, щиплют женщин, срывают с них жемчужные ожерелья, перстни, мониста и запихивают их к себе за пазуху. Пока наконец не передрались из-за сладостей, которые приготовили для встречи султана.

Тут их настигла морская сотня и всех порубила. Здоровяк, весь окровавленный, пробился к воротам и исчез за ними. Я обмазался свежей кровью убитых и приплелся к визирю.

Он поверил, что янычары ворвались во дворец через мое полумертвое тело. Он поверил, и ущербное солнце его величия закатилось. В мгновение ока он был низвергнут с высот на земную почву человеческих мерок, ибо проявил слабость, легко поддавшись обману.

Это открытие ужаснуло меня.

Я жил слепой верой, что служу божеству. И если когда-нибудь и восставал, то как еретик, потерявший остатки разума от собственного бессилия перед великим. Удавшийся обман посеял сомнение во всемогуществе визиря. Сомнение, распространяясь, отравляло кровь тысячью вопросов: где я был до сих пор и во что верил, куда заведет меня мое сомнение, до какого предела… В смятении я начал пить. Но едва очнувшись от похмелья, испугался, что спьяну выболтаю свою тайну. Боязнь расплаты терзала меня не меньше, чем сама расплата.

Я замкнулся в себе.

Визирь усмирил возмущение. Изведавшие побоев паши договорились по очереди приглашать к себе на пирушки янычарских предводителей. Они их поили и кормили и воздавали хвалу как наихрабрейшим воинам империи. Самые непримиримые внезапно все поумирали и были преданы без огласки земле. Подозрительные сгинули в сотнях, разбросанных по границам державы, чтобы там геройской смертью искупить пошатнувшуюся веру в незыблемость султанской власти.

Дни и месяцы привычной службы без тревог и потрясений несколько остудили меня. Я затаился в настороженном молчании человека, хранящего тайну, однако не утратившего еще способности временами радоваться жизни, хотя эта радость и была приправлена горечью. Я сдался, примирившись с явившимся мне откровением, что я не столько раб визиря, сколько своего собственного страха подохнуть где-нибудь в степи, одному, прижимая к себе выпущенные наружу внутренности. Но молчание мое — я это чувствовал — было непрочно, короткое затишье перед бурей, едва лишь оплодотворит попутный ветер тычинки моей тайны жаждой действия, как я снова пущусь в рискованную игру мщения и самоволия.

Два года спустя после бунта янычар однажды ночью послал меня визирь привести ему из темницы, от Джюзела Мехмедаги, двоих боснийцев, закованных в кандалы за намерение убить Соколовича. Это свое намерение они подтвердили при расследовании.

Проходя под мрачными сводами входа, я негодовал скорее на приказ, сорвавший меня с подушек, чем на самые эти стены, где страдали осужденные.

«Не всякое царство — темница, но ни одно без темницы не обходится. Царские порядки принесли больше зла, чем все преступники вместе взятые. Из подвалов правосудия извечно доносился стон, смех — никогда. И покуда из сырого подземелья вырывается хоть единый крик или стон, покуда кто-то над кем-то своей властью или чужой творит суд, до тех пор не будет правды