за моим желанием видеть их свободными тщеславие Пловоеда, привыкшего бахвалиться своим влиянием и мощью при дворе, высокомерное и подлое желание унизить Касима вынужденной благодарностью.

Молодой хамзевий все больше страсти вкладывал в свою молитву. Все больше наливаясь яростью, ругался Касим. Кони дробным шагом цокали подковами по мостовой. Над безлюдной столицей со стоном взмывал тяжелый, влажный ветер. Еще не истаяла гнетущая ночь.

Я охранял визиря клинком и своим телом. Скольких злоумышленников я изрубил, прежде чем они успели всадить ему нож между ребер! С каким проворством я подставлял грудь под стрелу, предназначенную визирю! Ибо я верил, ибо верность моя была и моей горячей молитвой за нас обоих. Но после бунта под Белградом подорванную мою веру разъедает и гложет сомнение. И вот я дошел до того, что, стоя у стены и слушая разговор визиря с его несостоявшимися убийцами, я желал одного — удачи им или неудачи визирю.

Соколович боялся встречи с разгневанным воином. Грандиозные государственные торжества, которые чаще всего не имеют ничего общего с истинно человеческим праздником и представляют собой либо блестящую уловку для непосвященных, либо вершину тщеславного самообольщения властей, превращались стараниями визиря в льстивое заигрывание с разнузданным, разгульным войском. Шум и гам пьяных вооруженных орд он ловко представлял султану как проявление преданности короне и восторженную радость от ее лицезрения. И тем добивался благосклонности султана и любви войска. Когда же озлобление войска становилось очевидным и как-либо по-другому истолковать его было невозможно, визирь бледнел и подбирался, готовый к отчаянному прыжку, только бы избежать опасности, направить удар подальше от двора, от власти, от своей головы.

В страхе перед разъяренным воином — и это несмотря на то, что Касим Далкилич был в цепях и почти терял сознание от голода и пыток, Соколович встал, передвинул эфес сабли поближе, расставил ноги, руками вцепился в кушак, чтобы умерить их беспокойство, и набычился, готовый орать, проклинать, угрожать, обманывать, убивать. Он боялся этих двоих и потому позвал их к себе. Он должен был убедиться в том, что опасность не столь велика, какой представлялась и в часы бессонницы и во сне.

Не поклонившись, к чему принуждали его пинками стражники, Далкилич стоял, гордо и прямо, снизу вверх метнув косой взгляд на Мехмед-пашу Высокого. И хотя он презирал меня и оскорблял, сейчас я страдал за него, изувеченного и грязного, я дрожал за его жизнь, собираясь пасть перед визирем на колени и молить о пощаде. Но, падая, я крикнул бы этому несчастному: пусть я паду, только не падай ты, кричи, пугай, не покоряйся! Словно бы послушавшись меня, Касим проговорил насмешливо:

— Так это ты, душегубец! Я думал увидеть визиря…

— Я и есть великий визирь, — возразил Соколович, не подозревая, что Далкилич только этого и ждет, чтобы продолжать издевки и глумление.

— Визирь, говоришь? А по-моему, ты просто старый боснийский мерин, позабывший, чьими муками и кровью заработал свое визирьство.

— Ты спешишь умереть.

— И ты за мной скоро. Много людей тебя ненавидят.

— А ты за что?

— О-о, это давняя история… только смерть ее разрешит… Началась она с Сигета, когда ты Арслан-пашу бросил палачам, чтобы на его место будимского военачальника поставить, своего двоюродного брата Мустафу. Арслан-паша приходился мне отчимом. Я его, всего израненного, доставил тебе под Сигет. А Будим он должен был сдать, потому что ты его умышленно без войска оставил… ты… падло… что ж ты не бьешь?

— Вот как?

— Да, так!

Я отвернулся, чтобы визирь не прочел торжества в моем взгляде. Чтобы не приметил моего порыва убежать исчезнуть, иначе бы я зарубил его, визиря, на месте, как только он приказал бы убить этого безумного, этого славного изувеченного служаку.

Но с коротким умом не станешь великим визирем. Внезапно Соколович переменил тактику, страх заставил его прибегнуть к лукавству, граничащему с безрассудством. Он повелел вдруг развязать Касима и поставить перед ним хлеб, жареную баранину и миску кислого молока. Он перехитрил служивого, перехитрил, в сущности, меня, я чуть было не крикнул несчастному:

Не-е-е-т!

Держись!

Не трогай! Это ловушка.

Касим Далкилич онемел перед столом. Голодные глаза его пожирали хлеб и мясо, не видя больше никого и ничего, ни друзей, ни врагов. Визирь понял, какая страшная борьба происходит в душе воина, и ловко помог ему признать поражение:

— Садись, юнак, и ешь! Я хочу с тобой потолковать! Ну, ешь же, не стесняйся. Только не торопись, как бы это тебе не повредило. Ну вот, а теперь скажи мне: будь ты великим визирем, что бы ты предпринял, чтобы войско всегда было довольно?

Непреодолимая потребность в пище, возбуждение, ослепительная роскошь покоев и столь невероятная доброта Мехмед-паши, менее всего им ожидаемая, погасили пламя ненависти в воине, подавили в нем бунтовщика, и он забыл, что приехал в Стамбул, чтобы убить визиря. В рассуждениях его звучала жалоба верноподданного, в советах — забота об искоренении общей беды, и его, и государственной. Я ненавидел его, я бы спустил с лестницы эту падаль, эту голь перекатную! Чтобы первый же придворный так его скрутил и облапошил! Чтобы так обмануть мои надежды! Пусть его позорят, пусть убивают! Слабак! Надо же, вот он уже оправдывается. Уже молит простить ему хулу: он был голоден, измучен да к тому же не знал, что голод и пытки — это произвол тюремщиков, а не повеление властей.

По тонкой усмешке презрения, тронувшей губы визиря, я понял, что страх миновал, и теперь он сам удивлялся тому, с какой легкостью ярость и неудержимую отвагу обратил в ничто. Визирю стало скучно. Нетерпеливо слушал он причитания Касима и, едва тот дохлебал последнюю ложку, кивнул казначею:

— Накажи побрить его, постричь, одеть и поместить на постоялый двор — пусть отдохнет. Выдашь ему десять дукатов, коня, саблю, шлем с султаном. Он юнак, стыдно ему в таком виде на люди показываться. Ты свободен, Касим! Если захочешь еще служить, скажешь завтра Феридун-бею, можешь идти.

Касим Далкилич пал на колени и облобызал визиров сапог и полу.

Окольные намеки казначея на чрезмерную его щедрость Соколович отверг словами, что послезавтра Касим уже будет на границе. И вернее его не будет служаки. Как никогда, он будет полон решимости подохнуть за отечество, убежденный, что все с ним случившееся не страшное наказание, а высшее благодеяние. Свежая память о темнице навсегда отвратит его от ереси. А память о великодушии визиря будет его жечь раскаянием до гроба. Никто в его округе и пикнуть не посмеет против султанской власти. Так воспитываются добрые служаки. На таких царство держится.