class="p1">— Ему не до этого, — сказала она спокойно. — Я для него вроде… живого оправдания. Дочь, которую можно показать, когда нужно вызвать сочувствие. А так — сама по себе.

Она откинулась назад, снова опираясь на ладони, глядя в осеннее небо. Ветер перебирал её волосы, прядь за прядью, как будто пытаясь утешить. Дима сидел рядом, чувствуя, как внутри поднимается странное, плотное чувство — смесь жалости, злости и… чего-то ещё, более глубокого. Ира была сильной. Но эта сила стоила ей слишком многого.

Дима медленно протянул руку и осторожно обхватил её пальцы. Они были тонкими, почти прозрачными, как будто вырезанными из хрупкого фарфора. Холодные до ломоты. Не раздумывая, он подтянул её ладонь ближе к своему лицу и осторожно подул на неё, грея своим тёплым дыханием. Ира замерла. Казалось, даже ветер стих, давая место этой тишине.

Её серые глаза широко раскрылись, почти не моргая, словно боялись упустить хоть миг происходящего. В них плескались неподдельные эмоции — удивление, растерянность… и что-то ещё, хрупкое, неясное, словно рождённое здесь и сейчас.

Дима не отпускал её руку, глядя на неё снизу вверх, тихо, почти неслышно. Взгляд Иры был полон внутренней борьбы — словно она стояла перед обрывом и не знала: шагнуть вперёд или отступить.

На щеках девушки выступил лёгкий румянец, едва заметный на фоне осеннего света. Она не отдёрнула руку. И это было важнее любых слов.

Время, казалось, остановилось, сжавшись в этот один-единственный момент между ними.

Глава 18

Максим сидел на парте, раскачиваясь вперёд-назад на руках, и прищуренно смотрел на друга.

— Ты изменился, Димон, — протянул он, будто делал важное открытие. — Явно попал под её влияние.

Дима усмехнулся уголком губ и качнул головой.

— С удивлением понял… что мои чувства к ней не угасли, — произнёс он тихо, словно вслух признавался самому себе.

Максим удивлённо вскинул брови:

— Даже с учётом того, что ты знаешь о её манипуляциях⁈

Дима медленно кивнул. И в этом кивке было странное спокойствие — без драмы, без злости, просто факт, принятый и осознанный.

Максим выдохнул и хлопнул его по плечу, чуть сильнее, чем требовалось:

— Прорвёмся, брат. Ты же знаешь.

Дима коротко улыбнулся.

— Слушай, проведи сегодня занятие с ребятами сам? Мне нужно кое-что сделать.

Макс кивнул без лишних вопросов:

— Без проблем.

Когда остальные начали собираться, Дима незаметно занял дальний компьютер, специально выбрав место, где монитор был развёрнут к стене. Пальцы уверенно забегали по клавишам, вызывая нужные программы.

Вскоре на экране мелькнуло знакомое окно подключения.

Смартфон Иры.

Изображение подгрузилось быстро. Девушка шла по узкой тропинке к своему дому, на ходу ловя волосы, растрёпанные ветром. Солнце играло бликами в её светлых прядях. Дима смотрел, не мигая, сжимая мышку так, что побелели пальцы. Что-то в её походке — быстрой, чуть упрямой — сжимало сердце сильнее любого признания.

Он знал, что делает неправильно. Но остановиться снова не мог.

Дима углубился в поиски, сосредоточившись так, что перестал замечать всё вокруг. Пальцы машинально бегали по клавишам, сплетая команды в тонкую сеть запросов. «ПРО100СТАС» — ник, что не давал покоя. Нити поиска быстро привели к айпи-адресу. Несколько минут — и на экране всплыло имя: Стас Конновалов. Дима сжал губы. Сын ректора колледжа «ЭЛИТ» — человека, чья фамилия звучала в этих стенах почти как заклинание.

Он замер, глядя на строчки данных. Сердце неприятно толкнулось о грудную клетку. Логика подсказывала: остановись. Не ввязывайся. Но пальцы уже жили своей жизнью, обволакивая системы защиты, словно мягкий, но цепкий туман.

Один барьер пал, за ним второй. Компьютер Стаса сдался на удивление быстро. Дима принялся перелистывать папки, вчитываться в имена файлов, сканировать содержимое. Всё было чересчур чисто. Пустые документы, стандартные программы. Ни переписок, ни фотографий, ни странных архивов. Как будто всё компрометирующее заранее убрали или никогда не держали на личном устройстве.

Дима с усилием оторвался от экрана и оперся щекой на кулак. На лице застыло выражение досады и настороженности. Внутри клубилась тяжесть — не из-за страха быть пойманным, нет. Тяжесть от осознания: за этой чистотой наверняка скрывалось нечто большее. Стас был осторожен. Слишком осторожен для простого студента.

Тишина комнаты казалась вязкой. Мягкое гудение системника, редкие потрескивания пластика под пальцами. Дима провёл ладонью по лицу и уставился в монитор, будто пытаясь на ощупь найти тот невидимый след, который должен был остаться.

Дима снова углубился в систему, пробираясь к переписке Стаса с Ириной. Новые строки медленно всплывали на экране. Сегодняшние сообщения были особенно мерзкими. Стас писал, что хочет «повторить то веселье», добавляя, что Ирке всё равно никто не поможет. Каждое слово было ядом, оставляющим горечь на языке даже при беглом чтении.

Дима хмурился всё сильнее. Для него оставалось загадкой, почему Ира до сих пор не заблокировала этого ублюдка. Страх? Надежда, что всё сойдет на нет? Или, может, чувство вины, заставляющее молчать?

Но дальше стало хуже. Стас недвусмысленно угрожал: если Ирина не будет «послушной», он сольёт какие-то материалы. Какие именно — он не уточнил, но интонация сообщений была красноречивее любых деталей.

Дима метнулся к камере, подключённой к смартфону Иры. Девушка медленно шла по улице к дому, сутулившись под грузом собственных мыслей. Бледное лицо, опущенные плечи, отрешённый взгляд. Она выглядела сломанной. Беззащитной.

Макс, стоявший за спиной, откашлялся и тихо сказал:

— Блин, дружище… Мы же обещали больше не взламывать…

Его голос был глухим, будто он и сам понимал, насколько слабы их клятвы перед реальностью.

Дима секунду молчал, взгляд его остался прикован к монитору. Потом он обернулся к другу, в глазах полыхнула решимость:

— Нужно поговорить. Без свидетелей.

Макс кивнул, сдвинул брови, но вопросов не задавал. В этом кивке было всё: понимание, согласие, готовность идти за другом, даже если путь будет скользким.

Дима продолжал смотреть на экран, где в дрожащем осеннем свете медленно шла Ира. Локоны выбивались из-под капюшона, цепляясь за ветер, а тонкие пальцы нервно теребили ремешок сумки. Она выглядела такой потерянной, такой чужой в этом сером мире.

Дима стиснул зубы. Ненавидел. Ненавидел себя за эти чувства, за эту слабость. За то, что где-то внутри, несмотря на обиды, несмотря на страхи и предательство, он продолжал тянуться к ней. Продолжал видеть в ней ту самую — настоящую. Без масок. Без игр. Хрупкую и уязвимую.

Он ударил кулаком по краю стола, но злость быстро растеклась, оставив после себя лишь тупую боль в костяшках и ещё более тяжёлую пустоту внутри. Бороться с этим было бессмысленно. Как