Вот и все, конец: долгим годам учебы, самостоятельному выбору пути в жизни, отцовым принципам. Выходит, все это затевалось ради одного: чтобы в итоге принести в жертву самое дорогое. В тот день Фирдаус поняла, что потеряла все. Отец довершил предательство: слова срывались с его губ, отравляя незнакомым ядом.

– После всего, что мы для тебя сделали… это самое малое, чем ты можешь нам отплатить.

Проезжая через Старый город, Самир и Притхви крутили педали медленно, стараясь не привлекать к себе внимания, украдкой пробираясь мимо патрульных, расхаживавших по улицам во время комендантского часа; наконец они выехали на широкое шоссе новой части города. К тому времени, как они миновали Государственный колледж, гигантские часы на его башне пробили час ночи. Притхви свернул на опустевшую Молл-роуд, Самир последовал за ним; они ехали уже довольно долго, и по лицу Самира скатывались бисеринки пота. Свернув с главной дороги, Притхви и Самир оказались у ничем не примечательного скверика, где уже собралось человек двадцать молодых людей; над деревьями ярко светила луна. Большинство собравшихся были студентами, одетыми в курты и паджамы из домотканой кхади, индусы носили топи как у Ганди, сикхи – тюрбаны. Молодой парфюмер, все еще держа велосипед при себе, остался с краю толпы, Притхви протиснулся в самую гущу.

Сундер стоял во главе группы, рядом с молодым человеком постарше в белой курте и белых же брюках паджама: похоже, тот был здесь за главного. Самир догадался, что это брат Сундера, Джагдиш. Молодого человека отличали высокий рост, худощавость, он носил тонкие усики, щеку прорезал шрам. Прошло с полчаса; наконец он встал на парковую скамейку и легко, с видом опытного оратора обратился к собравшимся.

– Достон, друзья, все вы, присутствующие здесь, верные сыны Лахора. Ваши семьи из поколения в поколение считали своим домом эту землю и мечтали о свободе для нее. Азади! И теперь свобода – вот она, стоит только руку протянуть. Но не для того веками терпели мы британское владычество, чтобы склонить голову перед мусульманским верховенством!

Толпа взорвалась аплодисментами.

– Мусульманская лига вознамерилась, разрубив мать-Индию, создать свой Пакистан! Разрезать Бенгалию и Пенджаб пополам! И забрать себе Лахор! Так не пойдет! Мы не согласны с разделом Индии! Мы не согласны с разделом Пенджаба! Мы не отдадим Лахор!

В толпе взметнулись кулаки:

– Лахор им не принадлежит! Мы не оставим Лахор!

– Да, мы не оставим Лахор! – с жаром выкрикнул Джагдиш. – Настал час, когда мы, молодежь, должны вернуть то, что принадлежит нам! Вернуть силой, а если придется, то и с оружием в руках! Раз им позволено дотла сжигать наши дома и магазины, швырять бомбы в наши больницы, то и нам можно!

Самир наивно полагал, что собрание будет мирным, но он ошибся. Это не что иное, как подстрекательство к экстремизму. Но Самир и представить не мог, что его одноклассники, Притхви, Сундер, те самые парни, которых он знал с детских лет, возьмутся за оружие, каким бы оно ни было.

Его размышления прервали грозные призывы Джагдиша.

– В День прямого действия они, мусульмане, устроили бойню, перебив наших братьев-индусов в Калькутте. В марте они напали на наших женщин в Равалпинди и избили их. А теперь намерены изгнать нас из Лахора. Позор Конгрессу, который согласился с планом раздела Индии! Мы с разделом не согласны! Мы не оставим Лахор! Мы не оставим Лахор!

Толпа принялась скандировать лозунг, и у Самира дыхание перехватило. Поначалу Джагдиш выдвигал требования независимости от британского правления, со временем стал выступать против раздела страны, ратуя за единую Индию, а теперь и вовсе воспылал ненавистью к «тем, другим», требуя для них мести.

Широко распахнутыми от ужаса глазами Самир оглядывал собравшихся; его мысли при этом были только о Фирдаус. Куда катится их мир?

А в «Видж Бхаване» семья пыталась заснуть. Раньше с наступлением лета они вытаскивали матрасы на крышу, где свежий воздух приносил облегчение, но сейчас, когда вокруг продолжались беспорядки, это было невозможно. Тем временем у ворот Шах-Алми банда из числа местных принялась действовать. Дождавшись, когда все масляные лампы и тусклые лампочки потухли, они проскользнули мимо часовых у ворот Шах-Алми, этой твердыни индусов и сикхов, протащив с собой две большие канистры с горючей жидкостью. И принялись обливать ею деревянные дома и магазины, мотоциклы, велосипеды – все, что попадалось им на пути. В разных местах они заложили самодельные бомбы, в сточные канавы залили керосин.

И вот когда куранты пробили час – Савитри еще ворочалась без сна в кровати, думая о своей семье в Шимле; Мохан, вытянувшись и лежа на животе, мечтал о том самом дне, когда Лахор вернет себе славу города, давшего приют самым разным религиям; Сом Натх, поджав ноги и свернувшись калачиком, вспоминал свою кареглазую Лилу; Вивек, чье лицо освещал лунный свет, погрузился в воспоминания: то о войне, то о любви, то о жасмине и растертых листьях лимона, – как раз в этот момент чиркнули спичкой.

Через несколько секунд весь густонаселенный, пронизанный лабиринтом улочек Шах-Алми уже полыхал. Языки пламени, словно дикий зверь, сорвавшийся с привязи, взметнулись, и огонь загудел, пожирая все на своем пути, улица за улицей. Темные без освещения переулки вспыхнули оранжевым заревом. В воздухе запахло пряностями, раскаленным маслом, горящими шинами, тканью… Поначалу сквозь рев бушевавшего пожара еще доносились крики и призывы людей, задыхавшихся от дыма, сгоравших в четырех стенах. Спасаясь от огня, одни ринулись на крышу, другие, черные от сажи, сумели выскочить из окон, но большинство погибло. Поджигатели издалека наблюдали за тем, как район Шах-Алми, этот бастион индусов и сикхов, рушился, рассыпаясь в прах.

Самир не заметил, с чего все началось, но вдруг толпу охватила паника. Только что Джагдиш грозился выдворить из Лахора мусульман, всех до единого, и вот уже кто-то кричал о пожаре возле ворот Шах-Алми. Самир посмотрел туда, где раскинулся Старый город, и увидел зарево до небес. Встревоженный, он мигом вскочил на велосипед и понесся что было сил по Молл-роуд к Старому городу; на подъезде в носу защипало от сильного запаха гари, в воздухе появились частички пепла, они кружились и оседали.

Огонь бушевал уже больше часа, он распространялся с неослабевающей силой, поглощая все, до чего мог добраться. Пламя, сворачиваясь в оранжевые кольца и внезапно вспыхивая синим, прошлось по всей мохалле. Строения в глубине еще оставались нетронутыми, но здания вдоль главной улицы Шах-Алми Базар, как следует пролитые горючей