не была объявлена, Дели уже наводнили беженцы. На вокзале Самира встретил Эхсан, племянник Муштака-чачи; пока они ехали до дома на танге, Самир все поражался тому, до чего старая часть Дели напоминает Лахор. Те же мечети то тут, то там оживляли пейзаж, хитросплетения улочек вызывали в памяти улочки Лахора, который он оставил. Можно было подумать, будто Лахор размещается внутри Дели. Именно это станет для Самира последней каплей.

Первое время он все держал в себе, совсем как его дядя, когда вернулся с войны. Семья Эхсана расспрашивала его о том, что произошло, об обстановке в Лахоре, но Самир ничего толком не мог сказать. И все же в мыслях он снова и снова возвращался к той ночи. Что, если бы он не выскользнул тогда украдкой, если бы не случился пожар, не было погромов, не велись переговоры о разделе страны… Если бы, если бы, если бы… В конце концов он, стараясь отвлечься, начал помогать приютившей его семье по хозяйству или брался за работу, какая подворачивалась на рынке Читли-Кабар. Флаконы с духами лежали в его чемодане нетронутыми. Так они там и пролежат – столько времени, сколько он сможет выдержать, ведь мир ароматов оставался той единственной ниточкой, что связывала его с прошлым, в которое он пока не готов был заглянуть.

И все же, как он ни противился тому, а каждое утро просыпался с мыслями о Фирдаус и каждый вечер, засыпая, приглашал ее в свой сон. «Ты там? – однажды, когда в семье Эхсана все уже улеглись, прошептал он, глядя на луну в небе. – Ты меня слышишь?» Так и не дождавшись ответа, Самир в конце концов завернулся в коричневую дупатту и уснул. Слабый запах розы, апельсиновых корок, ванили, дымка – все это теперь перебивала новая нота любви, запах горьких слез.

А тем временем на противоположном краю северных равнин Индостана каллиграф стоял на куче мусора – там, где когда-то возвышался «Видж Бхаван». Все здания в округе рухнули, безжалостно вывернутые нутром наружу, их деревянные остовы стояли оголенные. Обломки, оставшиеся от перекрытий, вывезли, тела выкопали из-под завалов и похоронили. Утром, направляясь к мечети на молитву фаджр, Алтаф с ужасом наблюдал темное, густое облако, зависшее над тем районом, где жили индусы и сикхи; Фирдаус, проснувшись, увидела с внешней стороны окна налипшие частички сажи – их принесло потоками летнего зноя. Даже спустя недели в воздухе все еще пахло гарью.

Разыскав то место, где когда-то стоял хавели, Алтаф бродил среди обломков, представляя, какой это был великолепный особняк. Он тут же подумал о Самире: куда мог пойти этот одинокий, осиротевший юноша? Чувство вины не давало ему покоя, и, воздев руки, он обратился к безбрежному небу с молитвой.

– Хо саке то маф кар дена, дост. Я жалею, что не нашел в себе мужества помочь тебе, укрыть тебя, отвести от тебя злой рок. Теперь ни словами, ни делами уже не исправить непоправимое, но где бы ты ни был, я отчаянно молю тебя, мой друг, о прощении.

С тяжким вздохом он оглядел в последний раз то, что осталось от «Видж Бхавана», и направился в Анаркали к магазину иттаров.

Не находилось никакого разумного объяснения тому, зачем Алтаф решил наведаться в те места, где когда-то обитала семья Видж, ведь, в конце концов, он сам прогнал последнего оставшегося в живых члена этого семейства. Однако ноги несли его помимо его воли. Зайдя в опустевший магазин, он постоял, вдыхая пропитанный ароматами воздух, теша себя надеждой избавиться от того груза, что давил на него. Но с каждым шагом чувство вины и сожаление о содеянном только увеличивались.

Он бродил среди рядов брошенных стеклянных бутылей, точно привидение, то и дело подбирая флаконы: жасмин, шамама, календула, экстракт моркови, лаванда… и роза – их первое знакомство, – мимо которой не пройти. Он подносил каждый флакон к свету и читал надписи на этикетках, тех самых, что они с Фирдаус придумали вместе десять лет назад. По спине Алтафа, под черной куртой, стекали ручейки пота; внезапно его всего передернуло. Подхватив и сунув под мышку то, к чему его друг когда-то питал болезненное пристрастие, – портативный радиоприемник, каллиграф вышел из магазина.

Уже дома Алтаф поднялся на крышу; Фирдаус стояла там и выжимала недавно постиранные кружевные салфетки под столовые приборы, развешивая их на бельевой веревке сушиться. Ей все еще не позволяли ходить на учебу в колледж, и она сидела взаперти, пленница в родительском доме. И вот Фирдаус послушно, одно за другим, исполняла поручения матери, потому что вечером из Дели ожидался Мухаммад, брат Зейнаб, и вся его семья, в том числе и Фахад, ее суженый.

Алтаф подошел к натянутым веревкам с салфетками и поставил радиоприемник на пол; металл, соприкоснувшись с цементом, глухо лязгнул.

– Я был в Шах-Алми, – объявил он дочери, но Фирдаус, двигаясь в прежнем ритме, все так же отжимала, встряхивала и развешивала салфетки.

– Все кончено, – прибавил он, глядя на силуэт Фирдаус за кружевной стеной.

С того самого дня, когда случился пожар, она ни разу с ним не заговорила. Но Алтаф не терял надежды.

– Саб кхатам, Фирдаус, там ничего не осталось, – сказал он. И едва слышно признался: – Не знаю, почему я надеялся застать Самира в магазине. Но и там его нет. Только тени прошлого.

Сквозь резные просветы в кружеве мелькнула Фирдаус: зеленые глаза опущены, на лице непроницаемая маска. Она ни разу не взглянула на него, ее беспрестанно двигавшиеся руки ни разу не задержались, даже когда отец заговорил о парфюмере.

– Фирдаус! – позвала мать снизу. – Спускайся, дочка, помоги мне с гоштом: ты должна научиться тушить мясо. И надо заранее, до приезда бхай-джана, расстелить матрасы!

– Джи, амми, иду, – отозвалась она, подхватывая пустое металлическое ведро. Прижав его к себе, свободной рукой поправила дупатту и, так и не сказав отцу ни единого слова, ушла.

26. Свобода… и раздел страны

С приходом августа Дели, так же как в свое время и Лахор, наводнили слухи, начались беспорядки. В газетах обсуждали предполагаемые границы раздела, шли дискуссии о том, какую часть Индостана отрежут, отдав Пакистану. Мусульманские семьи, из страха оказаться на чужой территории, начали выезжать из города; они стекались к железнодорожному вокзалу или искали спасения в лагере беженцев Пурана-Кила, где, как их заверяли, безопаснее, нежели в родных кварталах. Оставленные ими дома вскоре заняли индусские и сикхские переселенцы, покинутые владельцами лавки и магазины присвоили те, кто рассчитывал начать с чистого