Раньше Алтафу импонировала смелость, с какой жена высказывала свои суждения. Но с тех пор, как Зейнаб своими глазами увидела те ужасы, что сопровождали раздел страны, она переменилась – в ней обнаружилась воинственность. И эту воинственность Алтаф никак не мог принять.

– Говорю как есть, Хан-сахиб! Говорю правду – это больше не Индостан. – Сев в кровати и набросив на голову дупатту, она заговорила жестко, будто чеканя каждое слово. – Апнаалагмулк, это наша и только наша страна. Апнахисса, апнизамин, апна мазхаб, апне лог. Это наша доля, наша земля, наша религия, наш народ. Именно что наш.

– Что значит «наш»? А Видж-сахиб разве не был «наш»? А Самир? Разве десять лет дружбы не сделали их «нашими»? Посмотри, что с ними стало. Посмотри, что стало с городом: бунты, поджоги, погромы, мародерство. Посмотри, к чему этот раздел привел!

Повысив голос, Алтаф сорвался на хрип. И ведь понимал, что спор этот ни к чему, что не было никакого смысла затевать его, а все же не удержался.

Зейнаб ничего не ответила. Встав, она принялась сворачивать одеяла.

– Хваб хи декхтерахе ап, и все-то ты витаешь в облаках, Хан-сахиб. Все у тебя какие-то фантазии. Спустись на землю.

Алтаф тяжко вздохнул. Может, и так. Только уж больно не нравится ему этот реальный мир, уж лучше фантазии.

– Понимаешь, бегум, я даже не знаю, где он, где Самир… Не знаю…

Она покачала головой, концы одеяла выскользнули у нее из рук, упав на пол. Ей жаль было мужа с его идеализмом, его безусловной добротой. Приняв верное решение в отношении будущего своей дочери, он все никак не мог с этим смириться.

Много лет назад, когда Зейнаб впервые усомнилась в том, стоит ли поощрять встречи Фирдаус и Самира, он не только не прислушался к ней, а еще и высмеял, назвав ее страхи напрасными. Ей хотелось напомнить ему об этом, обвинить в том, что это он вовремя не вмешался, не уберег дочь от страданий, но она пожалела мужа – ему и без того нелегко. Снова опустившись на кровать рядом с плачущим мужем, она обняла его – жест сострадания, совсем между ними не принятый.

– То, что случилось с семьей Видж, просто немыслимо. И врагу такого не пожелаешь. Но разве возможно было это предотвратить, разве возможна была свадьба между Фирдаус и Самиром? Даже такой идеалист, как ты, Хан-сахиб, должен понимать это.

Она убеждала его, что со временем Фирдаус обретет в браке с Фахадом счастье, но Алтаф знал: едва ли дочь станет по-настоящему счастливой. И хотя он не возражал жене, утешавшей его, вытиравшей ему слезы, он чувствовал: им с Зейнаб друг друга не понять. В своих взглядах на жизнь они разошлись – так расходится порванное надвое полотно, и как было, его уже не сошьешь. Они, как и страна, не избежали разрыва.

29. Оставляя любовь позади

Когда Самир прибыл на парижский вокзал Гар-дю-Нор, его встречал Патель, на вид лишь немногим старше господина Али, но без малейшего намека на таинственность и утонченные манеры. Это был полноватый гуджаратец, приехавший в Париж в начале двадцатого века работать на индийских поставщиков и торговцев, которые занимались продажей предметов роскоши: ювелирных украшений и шелков. Обосновался он в девятом округе. К 1930-м годам вся эта публика покинула Париж, а Патель остался; в конечном счете он перебрался в местечко под названием Ла-Шапель, более известное как «Маленькая Индия», где теперь владел бакалейной лавкой; отсюда до Гар-дю-Нор было рукой подать.

– Во время войны в Париже вводили комендантский час и продукты выдавали по карточкам. Только картошка и лук-порей на рынке. Совсем недавно ограничивали и в хлебе, а масла, сахара, кофе и риса до сих пор недостает, – рассказывал Патель, пока они с Самиром шли по улицам. – В 1940 году миллионы уехали из города, спасаясь от наступавших немцев. Великий исход парижан, так сказать.

Самир невольно вспомнил о своем собственном исходе, но ничего не сказал, только спросил:

– А вы не думали уехать? Не думали вернуться домой?

– Какое там! – рассмеялся Патель. – Ехать-то некуда. Я в Париже живу уже дольше, чем в Индии. Теперь мой дом здесь. – Он приподнял шляпу, обращаясь к городу. – Я остался в Париже, когда улицы баррикадировали мешками с песком, я слышал в отдалении артиллерийские залпы, а когда город наконец оккупировали, немецкие солдаты попивали эспрессо в наших кофейнях, разъезжали в нашем метро. В Париже тогда никого не осталось, город стоял пустынный. Сейчас вернулись – не только парижане, но и новые жители: бретонцы из Сен-Дени, алжирцы, итальянцы, испанцы… Индийцев уже меньше, так, появляются изредка, оседая в Ла-Шапель. – Он повернулся к Самиру и оглядел его с головы до ног: чисто выбрит, аккуратная прическа, костюм с иголочки… – Но не такие, как ты.

Они шли, и Самир, задрав голову, разглядывал высокие здания: одни полуразрушенные, на других – следы времени, третьи местами закопченные, но все с одинаковыми деревянными ставнями на окнах. Улицы были совсем не похожи на те, что он привык видеть с детства: мощеные, с тротуарами и указателями, на каждом повороте фигурные фонари. На мгновение у него мелькнула мысль: интересно, был ли здесь дядя?

От вокзала они шагали в бодром темпе с полчаса и пришли к старому дому на улице Шапталь: в этом доме Пателю удалось снять для молодого человека квартирку в одну комнату. При доме имелся небольшой, выложенный камнем дворик. Самому дому на вид было лет сто, не меньше, состояние его фасада говорило о том, что он знавал и лучшие времена. Однако престарелая домовладелица, мадам Бланше, сразу прониклась к Самиру симпатией, она тут же припомнила доблестных индийских солдат, прибывших во Францию в Первую мировую. Самира так и тянуло подхватить: да, мол, среди тех солдат был и его дядя, но он удержался: что, собственно, мог он сказать о том, о чем не знал ровным счетом ничего?

Его квартирку на втором этаже, с войны пустовавшую, когда-то снимал джазовый музыкант. Это было удобное жилье на одного человека, с отгороженным углом, служившим кухонькой, с деревянными полами. Имевшийся в комнате камин не разжигали уже много лет, обои с цветочным рисунком отставали, обнажая стены линялого цвета. Из комнаты длинный коридор вел к уборной с ванной и туалетом. В самой комнате стояли односпальная кровать, стол, стул и платяной шкаф; на всем был толстый слой пыли. Но что действительно порадовало Самира, так это окна, большую часть дня впускавшие