и нюхала его листья, укачивая на руках Софи. Увидев вошедшего мужа, она тотчас же положила девочку в колыбель и подошла к нему. Самир что-то бормотал себе под нос, бережно прижимая к груди тяжеленную, в кожаном переплете книгу, которую Леа с трудом забрала у него, так крепко он в нее вцепился. Самир выдавил из себя лишь: «Страница 173». Пролистав книгу, Леа дошла до группового снимка индийских сипаев. Самир дрожащей рукой показал ей на мужчину в центре кадра, тот еще повернул голову вправо, чтобы попасть в объектив фотокамеры. Изображение неважного качества, но на нем явно запечатлен его дядя, Вивек Натх Видж, тот самый, который очертя голову бросился в омут войны и запомнил полученный опыт на всю жизнь.

Леа пошла в спальню и сравнила этот снимок с висевшей там фотографией 1937 года: хотя сделаны они были в разное время, на них очевидно был один и тот же человек. Самир тем временем рылся в шкафу в поисках и наконец вытащил – впервые в присутствии жены – кожаный саквояж. И тут же квартира наполнилась изысканным букетом ароматов, перед которым невозможно устоять. Восхищенная Леа не понимала мужа: как можно было добровольно отказаться от всего этого? Видимо, лишь сильная боль способна искоренить сильную любовь.

Она смотрела, как он принялся один за другим вынимать флаконы, проверяя каждый уголок саквояжа.

– Что ты ищешь, mon amour?[108] – спросила она.

– Даже не знаю. Хоть что-нибудь, – ответил он сокрушенно, и тут обнаружил на самом дне саквояжа отделение, в котором хранились стопкой записные книжки. Собираясь уже вытащить их, Самир вдруг засомневался: он помнил, как дороги они были его дяде, как оберегал он их от чужих глаз.

– Понимаешь, он всегда хранил их под замком, – признался Самир жене, – говорил, что утрата их станет настоящей трагедией, что они важнее любой формулы духов.

Раздираемый противоречивыми чувствами, Самир поднес книжки к самому носу и глубоко вдохнул. Все книжки были одинаковыми, выделялась лишь одна – размерами поменьше, коричневая. Она оказалась совсем небольшой, как в длину, так и в ширину, с рельефным тиснением на обложке: «Видж и сыновья, основано в 1830 г. в Лахоре». Эта же самая надпись была напечатана и на гроссбухе, внутри которого покоилась высушенная роза деда. Самир выбрал из всех ее, предположив, что с нее все и началось, однако первые страницы оказались заполнены сплошной цифирью: какие-то мерки и детали заказов. Конечно, ведь это была книжка еще тех времен, когда семья торговала тканями.

Он стал листать дальше и обомлел: «Вилаят, 1914». Только это, больше на странице ничего. Самир все смотрел и смотрел на надпись, сделанную рукой дяди на урду: чернила от времени и непогоды успели выцвести.

– Вилаят, – повторил он вслух, чувствуя тепло, которым повеяло от родного языка.

– Что это значит? – спросила Леа.

– Чужая земля.

И Самир принялся читать вслух, переводя для жены.

«26 августа 1914

Мы плывем уже два дня, Индостан давно остался позади. Вообще-то я не боюсь большой воды, но прошлой ночью было такое… думал, уже не выживу и некому будет рассказать о пережитом. Огромные волны разбивались о корабль, некоторые из них были выше нашего „Видж Бхавана“. Людей качало точно пьяных – на ногах не устоять. Грохотал гром, палубу поливало как из ведра. Ужасный ветер подбрасывал нас на волне, и мы в страхе замирали, пока корабль снова не опускался. Я спрашивал себя: если так жутко в океане, что же будет на поле боя? Никто из нашей семьи не забирался дальше Пенджаба, не говоря уж о том, чтобы переплыть безбрежный океан. Я – первый. И не только в этом, а и во многом другом».

Захлопнув записную книжку, Самир прижал ее к груди. Так это вовсе не журнал учета заказов на ткани, и никакие это не секретные формулы духов. А дневник человека, идущего на войну, человека по натуре своей замкнутого, чьи записи не предназначены для других. Самира кольнуло чувство вины: он заглянул в прошлое, туда, куда не имел права соваться. Но тут же он вспомнил о суровой действительности: не осталось никого, кто мог бы поведать обо всем этом, ни деда, ни родителей. Тем более дяди, ведь именно он мог пролить свет на историю, которую долгие годы замалчивали: как семья в конце концов занялась парфюмерным делом. И вот в руках у Самира ключ к разгадке. Они с женой переглянулись, однако никто не нашелся что сказать. С минуту-другую Самир раздумывал. Наконец, набравшись смелости, вновь открыл записную книжку. Он сидел с одной стороны кровати, Леа – с другой, а между ними лежала записная книжка, с которой и началась история Вивека Натха Виджа.

32. Индийцы во Франции

В августе 1914 года Вивек, которому к тому времени исполнилось двадцать, попрощался с семьей в Лахоре, вскочил на поезд и поехал вместе с остальными сипаями до Карачи, где они погрузились на борт корабля, шедшего на запад – туда, где им предстояло сражаться бок о бок с британскими солдатами. Многие товарищи Вивека, уже успевшие понюхать пороху, травили байки о том, как отличились в боях. Но никто ничего не знал о предстоявшей военной операции, о том, почему вообще эта война началась, кто в ней участвует. Вивек оставил «Видж Бхаван», напутствуемый молитвами семьи и вооруженный записной книжкой, которую Самир теперь держал в своих руках. В Карачи они пробыли на четыре дня дольше, чем планировалось; но как только корабли были готовы, порт сразу ожил – его заполнили сипаи и офицеры разных подразделений, а кроме того, прочие служащие: повара, погонщики мулов, носильщики, врачи, санитары, даже портные и водоноши. Для тех, кто родился в небольших селах и деревушках и жил на засушливых землях или у горных перевалов, бескрайние водные просторы были зрелищем впечатляющим. Одетые в летнюю, защитного цвета форму, они прохаживались по набережной залива с беззаботным видом солдат, которым еще не приходилось ходить в атаку, но которые уже в шаге от этого рискованного предприятия.

– Не узнаю своего дядю – как будто другой человек. – Самир, отрываясь от записей, глянул на Леа. Его поразило, до чего подробно писал Вивек. – Сколько я его помнил, он не отличался разговорчивостью, порой слова лишнего не вытянешь. И воспоминаниями никогда не делился. А тут… тут описывает каждый свой шаг.

– Неужели дядя никогда не рассказывал тебе этого? – удивилась Леа.

Самир вздохнул.

– Никогда. Ни мне, ни кому другому из нашей семьи. Я