– Да, остерегайтесь женщин, – повторил Ругон, роясь в папках и останавливаясь после каждого слова. – Женщины надевают нам на голову корону или затягивают петлю на шее… А в нашем возрасте сердце следует оберегать не меньше, чем желудок.

В эту минуту из передней донесся громкий шум. Послышался голос Мерля, загораживавшего дверь. В комнату внезапно вошел человек низенького роста и проговорил:

– Должен же я, черт возьми, пожать руку моему милому другу!

– Это Дюпуаза́! – не вставая с места, воскликнул Ругон.

Он приказал Мерлю, размахивавшему в знак извинения руками, закрыть дверь. Потом спокойно заметил:

– А я-то думал, что вы в Брессюире. Очевидно, супрефектуру можно покинуть, как надоевшую любовницу.

Дюпуаза, худой человечек с лисьей физиономией и кривыми белоснежными зубами, пожал плечами:

– Я приехал сегодня утром по разным делам и к вам, на улицу Марбёф, собирался зайти только вечером. Хотел напроситься на обед… Но когда я прочитал «Монитёр»…

Он подтащил кресло к столу и удобно уселся напротив Ругона.

– Что же это происходит, объясните мне? Я приезжаю из департамента Де-Севр, из захолустья… До меня, правда, докатились кое-какие слухи… Но мне и в голову не приходило… Почему вы не написали мне?

Теперь пожал плечами Ругон. Было ясно, что о его опале Дюпуаза пронюхал еще в провинции и прискакал, чтобы выяснить, нельзя ли еще уцепиться за какой-нибудь сучок.

– Я собирался писать вам сегодня вечером. Подавайте-ка в отставку, милейший.

При этих словах Ругон пронизывающим взглядом посмотрел на Дюпуаза.

– Именно это я и хотел узнать; что ж, подадим в отставку, – только и сказал Дюпуаза.

Насвистывая, он встал, медленно прошелся по комнате и тут только заметил Делестана, который стоял на коленях среди папок, усеявших ковер. Они молча обменялись рукопожатием. Потом Дюпуаза вытащил из кармана сигару и зажег ее о свечу.

– Раз вы переселяетесь, значит можно курить. – И он снова развалился в кресле. – Люблю переселяться.

Ругон, разбирая стопку бумаг, с глубоким вниманием перечитывал их и тщательно сортировал. Одни он сжигал, другие откладывал; Дюпуаза, запрокинув голову и выпуская уголком рта тонкие струйки дыма, следил за ним. Они познакомились за несколько месяцев до Февральской революции[33]. Оба жили тогда у госпожи Мелани Коррер, в гостинице «Ванно», на улице Ванно. Дюпуаза попал туда в качестве земляка госпожи Коррер, будучи, как и она, уроженцем Кулонжа, городка в округе Ниор. Он занимался изучением права в Париже, получая от отца, судебного исполнителя, по сто франков в месяц, хотя тот скопил немалые деньги, отдавая их в рост под большие проценты; источник богатств старика был, впрочем, до такой степени неясен, что в городке поговаривали, будто в каком-то старом шкафу, описанном им за долги, он нашел клад. Как только бонапартисты развернули свою пропаганду, Ругон решил использовать этого тщедушного юношу, который, улыбаясь недоброй улыбочкой, яростно проедал свои сто франков в месяц, и начал обделывать вместе с ним довольно щекотливые дела. Позднее, когда Ругон захотел попасть в Законодательное собрание, именно Дюпуаза помог ему одержать победу в жестокой избирательной борьбе и пройти кандидатом от департамента Де-Севр. Затем, после государственного переворота, Ругон в свою очередь оказал услугу Дюпуаза, назначив его супрефектом Брессюира. Молодой человек, которому не исполнилось еще тридцати лет, пожелал блистать в своем родном краю, неподалеку от города, где жил его отец, чья скупость отравляла ему существование с той самой минуты, как он окончил коллеж.

– А как здоровье папаши Дюпуаза? – спросил, не поднимая глаз, Ругон.

– Слишком даже хорошо, – ответил тот напрямик. – Он выгнал свою последнюю служанку за то, что она съедала три фунта хлеба. Теперь он поставил за дверью три заряженных ружья, и, я, когда прихожу повидать его, принужден вести с ним переговоры через ограду.

Не переставая болтать, Дюпуаза наклонился и стал кончиками пальцев ворошить в бронзовой чаше остатки полуистлевших бумаг. Заметив эту уловку, Ругон мгновенно поднял голову. Он всегда немного побаивался своего бывшего компаньона, чьи кривые белые зубы напоминали клыки молодого волка. Работая вместе с ним, Ругон неукоснительно следил, чтобы в руках Дюпуаза не оставалось никаких компрометирующих документов. Заметив сейчас, что Дюпуаза старается разобрать не тронутые огнем слова, Ругон бросил в чашу кипу горящих писем. Дюпуаза отлично понял его. Он улыбнулся и шутливо сказал:

– У вас сегодня большая стирка.

И, взяв ножницы, стал орудовать ими, как каминными щипцами. Он зажигал о свечу потухающие письма, давая прогореть в воздухе плотно скомканным бумажкам, перемешивал тлеющие обрывки, как перемешивают спирт, горящий в бокале с пуншем. По чаше пробегали яркие искры; голубоватый дымок, извиваясь, медленно тянулся к открытому окну. Пламя свечи то начинало метаться, то поднималось прямым высоким языком.

– У вас свеча горит, как над покойником, – усмехнувшись, заговорил Дюпуаза. – Какие похороны, мой бедный друг! Сколько мертвецов надо закопать в этом пепле!

Ругон хотел было ответить, но из передней снова донесся шум. Мерль во второй раз пытался загородить от кого-то дверь. Голоса становились все громче.

– Делестан, будьте так добры, посмотрите, что там происходит, – попросил Ругон. – Если выгляну я, сюда набьется толпа народа.

Делестан вышел и сразу же прикрыл за собою дверь. Но тотчас просунул назад голову и прошептал:

– Это Кан.

– Ну ладно, пусть войдет. Но только он один, слышите?

Вызвав Мерля, Ругон повторил свое приказание.

– Прошу прощения, дорогой друг, – обратился он к Кану, когда курьер вышел. – Но я занят по горло… Сядьте рядом с Дюпуаза и не двигайтесь. Иначе я выставлю вас обоих за дверь.

Депутата, казалось, нисколько не смутил грубый прием. Он привык к характеру Ругона. Взяв кресло, он сел возле Дюпуаза, который закурил вторую сигару.

– Становится жарко, – переводя дух, сказал Кан. – Я с улицы Марбёф; думал, что еще застану вас дома.

Ругон не ответил; наступило молчание. Придвинув к себе корзину, он комкал и бросал в нее бумаги.

– Мне нужно поговорить с вами, – снова начал Кан.

– Говорите, говорите. Я вас слушаю.

Но депутат сделал вид, будто только теперь заметил беспорядок, царивший в комнате.

– Чем это вы занимаетесь? – спросил он с безукоризненно разыгранным удивлением. – Вы что же, переезжаете в другой кабинет?

Сказано это было с такими естественными интонациями, что Делестан не поленился встать и сунуть ему под нос «Монитёр».

– Боже мой! – воскликнул Кан, заглянув в газету. – А я-то считал, что все это было улажено вчера вечером. Прямо гром среди ясного неба! Мой дорогой друг!

Кан встал с места и начал пожимать руки Ругона. Тот молча глядел на него; на толстом лице бывшего