– Вы не забыли про меня? – зашептал, любезно улыбаясь, полковник.

– Конечно нет. Четыре дня тому назад мне обещали наградить вас орденом командора Почетного легиона. Но вы сами понимаете, что сегодня я не могу ни за что поручиться. Признаться, я боюсь, как бы моя отставка не отразилась на моих друзьях.

Губы полковника дрогнули от волнения. Он забормотал, что надо бороться, что он сам примет участие в этой борьбе.

– Огюст! – внезапно повернувшись, крикнул он.

Мальчик сидел на корточках под столом, читая надписи на папках и изредка бросая алчные взгляды на маленькие башмачки госпожи Бушар. Он прибежал на зов отца.

– Вот мой сын, – вполголоса продолжал полковник. – Пройдет немного времени, и, вы сами понимаете, это дрянцо нужно будет пристроить. Я еще колеблюсь, что выбрать – карьеру судьи или чиновника… Огюст, пожми руку твоему доброму другу, чтобы он не забыл о тебе.

В это время госпожа Бушар, которая покусывала от нетерпения перчатку, встала и подошла к левому окну, взглядом подзывая д’Эскорайля. Муж уже был возле нее и, облокотившись о перильца окна, разглядывал пейзаж. Напротив, в лучах теплого солнца, тихо шелестели огромные тюильрийские каштаны, а Сена между Королевским мостом и мостом Согласия катила синие воды, испещренные блестками света.

Госпожа Бушар вдруг повернулась и воскликнула:

– Идите сюда, господин Ругон, поглядите!

И когда Ругон, повинуясь зову, поспешно отошел от полковника, Дюпуаза, который последовал было за молодой женщиной, скромно ретировался и присоединился к стоявшему у среднего окна Кану.

– Взгляните, это судно с кирпичом чуть было не опрокинулось, – рассказывала госпожа Бушар.

Ругон продолжал любезно стоять возле нее на солнце, и тут д’Эскорайль, вновь поймавший взгляд молодой женщины, сказал:

– Господин Бушар хочет подать в отставку. Мы пришли к вам, чтобы вы его образумили.

Бушар заявил, что его возмущает несправедливость.

– Да, господин Ругон, я начал с того, что переписывал бумаги в Министерстве внутренних дел, и дослужился до должности столоначальника, не прибегая ни к покровительству, ни к интригам. Я состою в этой должности с тысяча восемьсот сорок седьмого года. И сами посудите: должность начальника отделения была уже пять раз свободна – четыре раза во времена Республики и раз во время Империи, – а министр так и не удосужился вспомнить обо мне, хотя за мной все права старшинства… Теперь вы уже не сможете выполнить данное мне обещание, и я предпочитаю уйти в отставку.

Ругону пришлось его успокаивать. Место пока никем не занято, а если оно сейчас ускользнет – что ж, это будет просто упущенной возможностью, возможностью, которая, несомненно, представится снова. Потом он взял госпожу Бушар за руки и начал по-отечески осыпать ее комплиментами. Дом столоначальника был первым, гостеприимно раскрывшим перед Ругоном свои двери, когда тот приехал в Париж. Там он встретил полковника, приходившегося Бушару двоюродным братом. Позднее, когда Бушар получил наследство и решил жениться, Ругон выступил в качестве шафера госпожи Бушар, урожденной Адель Девинь, хорошо воспитанной девицы из почтенного семейства, которое проживало в Рамбуйе. Столоначальник решил взять в жены провинциальную барышню, потому что был поборником семейных добродетелей. Белокурая маленькая очаровательная Адель, в чьих синих глазах светилось немного пресное простодушие, на четвертом году брака обзавелась третьим по счету любовником.

– Не расстраивайтесь, – говорил Ругон, сжимая в своих огромных лапах кисти ее рук. – Вы же знаете, для нас ваши желания – закон. Жюль на днях сообщит вам, как обстоят дела.

И, отведя в сторону д’Эскорайля, он рассказал о письме, которое утром написал его отцу, чтобы успокоить старика. Место аудитора должно было остаться за юношей. Д’Эскорайли принадлежали к одному из древнейших родов в Плассане и пользовались большим почетом. Поэтому Ругону, ходившему некогда в стоптанных башмаках мимо особняка старого маркиза, казалось лестным покровительствовать его сыну Жюлю. Благоговейно почитая Генриха V[34], д’Эскорайли тем не менее не помешали сыну связать свою судьбу с судьбой Империи. Что поделать, такие уж черные настали времена!

Раскрыв среднее окно и отгородившись от всех, Кан и Дюпуаза беседовали, поглядывая на крыши Тюильри, казавшиеся совсем голубыми в солнечной пыли. Стараясь прощупать друг друга, друзья перекидывались замечаниями, затем снова надолго замолкали. Ругон слишком вспыльчив. Ему не следовало терять выдержку из-за дела Родригеса, которое легко было уладить. Глядя куда-то вдаль, Кан словно про себя заметил:

– Мы всегда знаем, что нам предстоит упасть, а вот поднимемся ли – этого никогда нельзя знать.

Дюпуаза сделал вид, что не расслышал. Потом, после длинной паузы, заметил:

– Он человек сильный.

Тогда депутат, резким движением наклонившись к самому лицу Дюпуаза, быстро заговорил:

– Нет, говоря между нами, мне страшно за него. Он играет с огнем… Безусловно, мы его друзья, и не может быть и речи о том, чтобы от него отвернуться. Но я утверждаю, что во время всей этой истории он совершенно не думал о нас. Взять хотя бы меня: в моих руках огромное выгодное дело, а он своей выходкой его скомпрометировал. И он не вправе сердиться на меня, если я постучусь в другие двери, не так ли? Ибо в конечном счете терплю убыток не я один, его терпит все население.

– Придется стучаться в другие двери, – с улыбкой повторил Дюпуаза.

Но Кана внезапно охватила злоба, и он проговорился:

– Да разве это возможно? Стоит лишь связаться с этим дьяволом, и от тебя все отворачиваются! Если принадлежишь к его клике, то у тебя клеймо на лбу.

Он успокоился, вздохнул и поглядел в сторону Триумфальной арки, которая сероватой каменной глыбой вздымалась над зеленой гладью Елисейских Полей. Потом кротким голосом добавил:

– Да что говорить! Я верен друзьям, как собака.

В это мгновенье к ним сзади подошел полковник.

– Верность – это дорога чести, – отчеканил он по-военному.

Дюпуаза и Кан посторонились, давая ему место, и он продолжал:

– Сегодня Ругон взял на себя по отношению к нам обязательство. Он больше себе не принадлежит.

Это словцо имело огромный успех. Ну разумеется, он больше себе не принадлежит. Следует ему об этом сказать, чтобы он проникся сознанием долга. Все трое зашептались, сговариваясь о чем-то, вселяя друг в друга надежду. Порой они оборачивались, оглядывая огромный кабинет и проверяя, не завладел ли кто-нибудь вниманием великого человека на слишком длительное время.

А великий человек между тем перебирал папки, не переставая болтать с госпожой Бушар. Шарбоннели, молчаливо и конфузливо сидевшие в своем углу, начали пререкаться. Они уже два раза пытались заговорить с Ругоном, но его сперва похитил полковник, потом отозвала молодая женщина. Наконец Шарбоннель подтолкнул к нему жену.

– Нынче утром мы получили письмо от вашей матушки, – пролепетала она.

Ругон