не дал ей договорить. Без особого нетерпения еще раз оставив папки, он сам увел Шарбоннелей в амбразуру правого окна.

– Мы получили письмо от вашей матушки, – повторила госпожа Шарбоннель.

Она собралась было прочесть его вслух, но Ругон, взяв у нее письмо, одним взглядом пробежал его. Шарбоннели, некогда торговавшие в Плассане оливковым маслом, находились под покровительством госпожи Фелисите – так величали мать Ругона в его родном городке. Она-то и направила их к сыну по поводу ходатайства, поданного ими в Государственный совет. Один из внучатых племянников Шарбоннелей, некто Шевассю, поверенный, проживавший в Фавероле, главном городе соседнего департамента, умер, завещав состояние в пятьсот тысяч франков общине женского монастыря Святого Семейства. Шарбоннели отнюдь не рассчитывали на это наследство, но, когда умер брат Шевассю, они, внезапно оказавшись наследниками, подняли крик о незаконном присвоении имущества; а так как монастырская община стала хлопотать в Государственном совете о введении в права наследства, то Шарбоннели, бросив насиженное гнездо в Плассане, поспешили в Париж и поселились на улице Жакоб в гостинице «Перигор», для того чтобы следить за ходом дела. Тянулось оно уже с полгода.

– Мы так опечалены, – вздыхала госпожа Шарбоннель, пока Ругон читал письмо. – Я раньше и слышать не хотела об этой тяжбе. Но господин Шарбоннель твердил, что при вашей поддержке деньги эти будут наши: стоит вам только слово сказать – и мы положим в карман полмиллиона франков. Так ведь вы говорили, господин Шарбоннель?

Бывший торговец скорбно закивал.

– Деньги-то ведь не маленькие, – продолжала жена. – Из-за такой суммы есть расчет перевернуть всю жизнь вверх дном… Да, господин Ругон, вся наша жизнь перевернута! Вы только подумайте, вчера служанка в гостинице отказалась переменить нам грязные полотенца! А у меня-то в Плассане пять шкафов набиты бельем!

И она принялась горько жаловаться на ненавистный Париж. Они приехали сюда всего на одну неделю. Все время живя надеждой, что на следующей неделе уедут, они не выписали из Плассана никаких вещей. И хотя теперь их дело затягивалось до бесконечности, они упрямо продолжали жить в меблированной комнате, ели то, что служанке угодно было подать, обходились без белья, почти без одежды. У них не было с собой даже головной щетки, и госпожа Шарбоннель причесывалась сломанным гребнем. Иной раз они усаживались на чемоданчик и начинали плакать от усталости и злости.

– У нас в гостинице такие подозрительные постояльцы, – шептал Шарбоннель, стыдливо поглядывая на Ругона вытаращенными глазами. – Рядом с нами живет молодой человек. Приходится слышать такие вещи…

Ругон сложил письмо.

– Моя мать совершенно права, советуя вам запастись терпением, – сказал он. – Я, со своей стороны, могу только предложить вам набраться мужества… По-моему, у вас есть все основания выиграть тяжбу, но я теперь не у дел и ничего не могу обещать.

– Мы завтра же уедем из Парижа! – в порыве отчаяния воскликнула госпожа Шарбоннель.

Но как только у нее вырвался этот крик, она страшно побледнела. Шарбоннелю пришлось подхватить ее. С минуту муж и жена смотрели друг на друга, словно онемев; губы у них дрожали, они с трудом удерживались от слез. Они ослабели, им было страшно, словно эти полмиллиона франков внезапно у них на глазах провалились сквозь землю.

– Вы имеете дело с сильным противником, – ласково продолжал Ругон. – Монсеньор Рошар, епископ Фаверольский, явился в Париж, чтобы поддержать ходатайство общины Святого Семейства. Не вмешайся он, вы давно выиграли бы процесс. К несчастью, духовенство сейчас очень могущественно… Но у меня остаются друзья в совете, я рассчитываю, что сумею действовать, оставаясь в тени. Если вы после столь долгого ожидания все-таки уедете завтра…

– Мы останемся, мы останемся! – торопливо забормотала госпожа Шарбоннель. – Дорого нам обходится это наследство, господин Ругон!

Ругон поспешно вернулся к своим бумагам. Он с удовлетворением оглядел комнату, радуясь, что теперь уже никто не уведет его в оконную нишу: вся клика была сыта до отвала. В несколько минут Ругон почти закончил работу. У него была своя манера веселиться, заключавшаяся в том, что он грубо насмехался над своими друзьями, мстя таким образом за их докучные приставания. В течение пятнадцати минут он был беспощаден к тем самым людям, жалобы которых выслушивал с такой снисходительностью. Он зашел так далеко и был так резок с хорошенькой госпожой Бушар, что у той на глаза навернулись слезы, хотя она по-прежнему продолжала улыбаться. Друзья, привыкшие к замашкам Ругона, смеялись. Они знали, что дела их обстоят особенно хорошо как раз в те самые часы, когда он пробует свою силу на их спинах.

В эту минуту кто-то осторожно постучал в дверь.

– Нет-нет, не открывайте! – крикнул Ругон Делестану, когда тот хотел подойти к двери. – Смеются они надо мной, что ли? У меня и так голова трещит.

Когда стук сделался настойчивей, он процедил сквозь зубы:

– Останься я здесь, с каким удовольствием выгнал бы я этого Мерля!

Стук прекратился. Но вдруг в углу кабинета распахнулась дверка, и, пятясь задом, в нее вплыла голубая шелковая юбка необъятных размеров. Эта юбка, очень светлая, изукрашенная бантами, задержалась на пороге комнаты; остального не было видно. Слащавый женский голос что-то оживленно щебетал.

– Господин Ругон! – повернувшись наконец лицом, обратилась к нему дама, оказавшаяся госпожой Коррер.

На ней была надета шляпка, отделанная охапкой роз. Ругон, направившийся было с яростно сжатыми кулаками к дверке, сдался без боя и любезно пожал руку новой гостье.

– Я спрашивала у Мерля, хорошо ли ему здесь, – сказала госпожа Коррер, лаская взором верзилу-курьера, с улыбкой вытянувшегося перед ней. – Вы довольны им, господин Ругон?

– Ну еще бы, – любезно ответил тот.

С лица Мерля не сходила блаженная улыбка; глаза его были прикованы к полной шее госпожи Коррер. Она, охорашиваясь, поправляла кудряшки на висках.

– Вот и прекрасно, мой милый, – снова заговорила она. – Когда я устраиваю кого-нибудь на службу, мне хочется, чтобы все были довольны. А если вам понадобится мой совет, заходите ко мне утром, вы знаете, от восьми до девяти. Ну, будьте паинькой.

И она вошла в кабинет, сказав Ругону:

– Никто не сравнится с бывшими военными.

Вцепившись в Ругона, она заставила его медленно пройти вдоль окон в другой конец комнаты. Она отчитала его за то, что он не впустил ее. Если бы Мерль не согласился открыть маленькую дверь, ей пришлось бы, по-видимому, остаться в передней. Между тем одному Богу известно, как ей нужно повидаться с Ругоном! Не может же он просто уйти в отставку, не сообщив, в каком положении находятся ее просьбы! Она вытащила из кармана роскошную записную книжечку, переплетенную в розовый муар.

– Я только после завтрака прочла «Монитёр». Сразу же заказала фиакр… Скажите, в каком