в семье, да и родственников у него куча. Поэтому, если Мисон изредка удавалось приехать в Хвирён, для меня это был целый праздник. Она наведывалась раз в год, а то и реже. А малышка так быстро росла… — На этой фразе голос бабушки затих.

— Какой… она была? — осторожно спросила я, набравшись смелости после недолгого молчания.

— Я звала ее чертенком.

Я тихо улыбнулась.

— Чертенком?

— Ага, чертенком. Она так всему восторгалась. Увидит маленькую лягушку и кричит: «Ух ты!», потом большую раковину углядит, и опять: «Ух ты!» Целыми днями только и делала, что удивлялась. И ты тоже, кстати. Хотя, может, просто за ней повторяла. Или вы обе пошли в мою маму. Вы так радовались мелочам, что я всегда думала, какая же полная жизнь ждет вас впереди. Думала, вы будете жить и восклицать по любому хорошему поводу: «Ух ты!» По крайней мере, я на это надеялась.

Мне казалось, что, если я открою рот, тут же разрыдаюсь, поэтому я слушала бабушку, плотно сомкнув губы. Откуда-то послышался звук льющейся воды в душе. Вода включилась, выключилась и полилась снова. Бабушка продолжила говорить после того, как звук воды затих:

— А еще она любила петь. Сама придумывала песни. Когда я думаю о Чонён, первым делом вспоминаю, как она стояла посреди двора с шаловливой мордочкой и горланила во весь голос. Ей так нравилось внимание, что нам с прабабушкой приходилось хлопать в ладоши и кричать: «Еще, еще!» Да, были времена.

В углу маленькой комнаты стопкой были сложены одеяла. Чонён забиралась поверх них, складывала руки вместе и пела. Она громко распевала и когда мы бегали на улице, за что часто получала нагоняй от соседей. Я помню все это как сейчас. Говорят, люди не могут иметь четких воспоминаний с такого раннего возраста. Но если сила, что стирает детские воспоминания, так велика, то, возможно, я упорно сопротивлялась ей. Я отчаянно цеплялась за эти моменты.

— Ты обожала сестру, Чиён. Гордилась ею. Все говорят, что ты ничего не понимала, потому что была слишком маленькой… Но я так не думаю.

Сама того не осознавая, я долгие годы ждала именно этих слов.

— Чонён ведь была копией Мисон. И внешне, и по манере речи, даже ела точно так же, как она.

Это точно. Сестра была как две капли воды похожа на маму. Ее глаза тоже превращались в полумесяцы, когда она улыбалась, и ее лоб был таким же узким, как у мамы. Я ясно помнила каждую черточку лица Чонён.

— Я представить себе не могу, через что прошла Мисон. И никто не может, кроме нее самой. Но я неосторожно сказала ей… — бабушка замолчала, подбирая слова, — сказала, что она ничего не могла сделать, что все было предрешено на небесах. Мисон продолжала винить себя, и я хотела сказать, что это не ее вина…

Увидев лицо мамы после этих слов, бабушка сразу поняла. Дочь больше никогда ее не простит, и она сама оттолкнула руку, которая та протянула ей с просьбой о помощи.

— С тех пор я больше ничего не говорила. Впрочем, ты и сама знаешь.

Мама и бабушка постепенно отдалились друг от друга. Но однажды, спустя пять лет мама приехала в Хвирён вместе со мной. С того момента и начинаются мои воспоминания о Хвирёне. Бабушка страшно обрадовалась и решила, что получила еще один шанс наладить отношения с мамой. Однако, когда я уснула, мама сказала, что утром уедет.

— Присмотрите за ней, пожалуйста. Это только на десять дней. Муж думает, что я в Хвирёне вместе с Чиён.

— Я ничего не понимаю. Куда ты уезжаешь? — испуганно спросила бабушка.

Мама вырвала из блокнота листок, что-то написала и протянула бабушке. На бумаге были написаны адрес и телефон гостиницы в городе Кёнджу. Мама сказала, что остановится там на некоторое время. Бабушку охватило недоброе предчувствие.

— Что ты там собралась делать?

Повисла тишина.

— Мне нужно время, чтобы подумать в одиночестве, — наконец ответила мама.

— О чем можно думать целых десять дней?

— Я больше не могу так жить, я…

Мама оборвала фразу на полуслове. Бабушка услышала сразу несколько вариантов развития событий в этом коротком предложении, но промолчала.

— Можешь ехать, поступай как знаешь. Но через десять дней ты должна вернуться в полном здравии. Пообещай мне.

— Спасибо, мама. Я сама скажу Чиён.

Мама достала из сумки мои лекарства на экстренный случай, лосьон и одежду, по ходу поясняя бабушке, что к чему. Затем протянула ей записку с указаниями насчет меня. «Она не любит мясо, так что не заставляйте ее. Если накормить насильно, ее стошнит. У нее слабый желудок, так что следите, чтобы она не спала на животе. Она двигается медленно, но с ней все в порядке, не торопите ее. У Чиён сильный стресс. Если у нее вдруг случится приступ эпилепсии, немедленно вызывайте скорую. Если возникнут проблемы, сразу звоните мне в гостиницу».

Бабушка так и поступила. Она сводила меня в долину, в буддийский храм и на пляж, устроила танцы, созвав своих друзей, и показала мне рынок. Но ее сердце оставалось с мамой, уехавшей в Кёнджу. «Я больше не могу так жить…» — произнося эти слова, мама выглядела спокойной. Словно находилась не в процессе решения проблемы, а уже почти решила ее. Бабушка терялась в догадках. Что же случилось с ее дочерью, которая всегда либо избегала проблем, либо заставляла себя привыкать, если даже она решила, что больше не может так жить?

Спустя десять дней мама вернулась в Хвирён, как и было обещано. Сидя за накрытым столом, она спрашивала у меня, сделала ли я домашнее задание, не забывала ли вести дневник, и пробормотала: «Осталось десять дней до начала учебного года…» Бабушке оставалось только с грустью наблюдать за дочерью, которая решила снова вернуться туда, откуда хотела сбежать.

— Можешь вернуться сюда, когда захочешь, — сказала бабушка, и мама молча кивнула в ответ.

Она через силу улыбалась, слушая, как я восторженно рассказываю о том, как провела эти десять дней, боясь упустить малейшую деталь. Больше мама не появлялась в Хвирёне.

— Я думала, что больше никогда тебя не увижу, — тихо сказала бабушка.

— Я тоже. Если бы я не приехала в Хвирён…

— Мы бы так и жили, не зная друг друга.

Мое озябшее тело полностью согрелось. За разговором время пролетело, и на улице уже светало. Я решила, что не смогу признаться при свете дня…

— Я давно хотела вам сказать, но не могла решиться, — произнесла я.

— Что такое?

— Меня приняли на