да бровями шевелить. Ну, ещё перед начальством зенки вылуплять когда надо и не надо: вот, мол, какой я бравенький; что прикажете?

– С городской не сравнишь нашу-то жизнь, – едва слышно проговорила Людмила, но неожиданно засмеялась, отмахнула рукой: – Но нам другую – ну её! Да, братка? – в плечо толкнула она Виктора.

«Смотрите-ка, какая она ещё игривая», – снова потешило сердце капитана Пономарёва.

– Да-а-а. Ну её, другую жизнюху, – пропел брат, с усладой покуривая.

– Работаете, я гляжу, много, и, ох, тяжек, братцы, ваш труд, но вот что-то бедновато живёт народ в посёлке. Что же так?

«Ну, чего привязался к людям?!» – Однако капитан Пономарёв уже понял: поговорить хотелось с ними, просто поговорить, по-человечьи поговорить, и самому по возможности сказать, и послушать. А о чём и как правильно – пока не знал хорошенько: в казарме – другие разговоры, дома – натуженные молчания.

– Да мы чего-то и не думаем: бедно ли, богато ли живём, – снова не сразу, но в этот раз первой отозвалась Людмила. – Живём да живём, а всё про всё ведает только Бог. Известно: людское дело – жить да не томиться.

– Чего уж, хотелось бы пожить как-нибудь крепче да ладнее, – сказал и Виктор, потому что Людмила, похоже, больше ничего не хотела примолвить. Она улыбчиво, но грустно всматривалась в солнечные, сияющие раздолья небес и гор. – Работаем в самом деле через край, и в своём двору бьёмся, и в промхозе вкалываем, как проклятые. Но вы сами, товарищ капитан, посудите: государство и всякие бизьнесьмены за гроши принимают у нас ягоду и травы, за пушнину – чуть ли не кукиш показывают, а в магазинах после соболёк, к примеру, по страшенным ценам сбывают. Тяжкими трудами даётся нашим мужикам соболь или белка. Покрути-ка за зверем по тайге, повыслеживай его! И не в каждый годок зверя вдосталь. Как-то раз перед выборами наведался к нам какой-то партиец из города. Уговаривал за свою партию проголосовать и наставлял нас, как надобно хозяйствовать нынче. Едко говорил, но с толком: работаете, мол, вы на тыщу, а выдают вам десятку, и вы, дурни, довольны. Грабят, сказал, вас все, кому не лень…

– Так что же вы не возмущаетесь?

– Мы, деревенские да таёжные, не такие, как вы.

– Хм, какие же?

– А вот такие: хотя и бедненько живём-можем, да спокойно и мирно. Что есть, то есть: спокой и мир у нас тут. Ведь город так и нашёптывает человеку: извернись, схитри, побольше хапни, не будь простофилей. Беги – хватай. Хватай – беги. Зна-а-а-ю: годка два откантовался там. Наволындался – удрал! Душу в толкотне людской будто иголками колет. А теперь – лад в ней, тишина. Во где настоящей жизни хоть отбавляй, бери всякий, сколько желаешь! – широко повёл он рукой. – И она тоже – помнишь, сестрица, про свои мытарства? – не словчилась в многолюдье обжиться. Училась по молодости в райцентре на повариху – не доучилась, сбежала… Да, мы такие люди – нам много не надо: чтобы пацаны были с нами всегда рядом, чтобы сенов на всю зиму хватило для Бурёнки и коня, чтобы дождей было поменьше, чтобы хватило силёнок баньку осенями дорубить. Чего ещё нам надо? – притворился он, будто усиленно вспоминает, даже в затылке стал скрести своим заскорузлым, с толстым ногтём пальцем. Подтолкнул Людмилу: – Слышь, сестрица, чего нам ещё-то надо бы?

Она в сдержанной насмешливости засмеялась, отряхивающе вскинулась руками: мол, отстань. Прищурилась вдаль:

– Гроза подкрадывается, что ли, – махнула она головой на маленькое серенькое облачко, зацепившееся за зубец далёкого белоголового гольца.

– Неужели дождь будет? – спросил капитан Пономарёв, норовя зачем-то заглянуть в глаза Людмилы. – Какое небо чистое, аж блестит, точно надраенный самовар.

– Не бойтесь: гроза промчится в полчаса, а потом снова вынырнет солнце, – промелькнула подзадаривающая лукавинка в азиатской ужинке её глаз, когда пристально, но, кажется, тайком взглянула на капитана Пономарёва. – Внезапный дождь не бывает долгим… Ничего, погреемся ещё под солнышком! У нас сентябри – сплошь бабье лето.

– Да я не боюсь, с чего вы взяли? – смутился, но и нахмурился поспешно капитан Пономарёв. «Смотрите-ка, подковырнула: мол, не дрейфь, офицерик, бывают в жизни и похлеще обстоятельства». – Нам что: мы ко всяким погодам привычные, – пробурчал он. «Ну, ещё и хвастаться начал, как пацан!.. А солнышка я в самом деле хочу: сердце просит. Просит оно света и тепла. Надо же, каким чувствительным стал!»

– Пойду-кась покличу мальчишек, а то вымокнут, как суслики, – по-особенному, вроде бы строго, но вместе с тем и смешливо, взглянула на капитана Пономарёва Людмила. Уже издали крикнула: – А вы, мужики, под навес ступайте: пообедаем, переждём непогодь.

«И меня в мужики записала», – утешило и развеселило капитана Пономарёва.

Виктор, почему-то помрачневший, сгорбленно сидел на кочке с упёртым в землю взглядом, под его щёками перебивчато пошевеливались косточки скул.

– Что пригорюнился, мужичок? – спросил капитан Пономарёв, зорко, однако, наблюдая за удалявшейся по елани Людмилой.

Её фигура подрагивала в зыбях жаркого марева и казалась капитану Пономарёву плывущей, тающей. Вот-вот исчезнет, растворится, слившись, быть может, с небом, с просторами. У капитана Пономарёва в сердце и беспокойство с радостью, и тоска с какой-то уж совсем не свойственной ему игривостью чувств.

– Чего нам ещё надо, думкаю, – вздохнул с хрипинкой в груди Виктор и снова почему-то замолчал.

Затишье округ глубокое, слышны только всхрапы оленей. Ни веточка, ни былинка не шелохнутся. Понятно – что-то будет, природа просто так не затихает. Капитан Пономарёв вглядывался в Людмилу. Ему не хотелось, чтобы она скрылась за пригорком. Но секунда-другая, – и эта женщина, плывущая и тающая, исчезла.

– Так чего вам ещё надо? – спросил капитан Пономарёв, хотя хотелось помолчать, поразмыслить о чём-то, всматриваясь в дали гор и неба и – ожидая появления Людмилы.

– Чего? Да ничего такого особого, кажись, и не надо нам, товарищ капитан. Чего же пока что нету – трудами помаленьку подскребём, наработаем помалу. Руки-ноги (зачем-то похлопал он себя по коленям) в целости, голова (покрутил он головой) на месте. А где, глядишь, и Бог пошлёт нам за так, по милости. – Помолчал, пожёвывая мундштук погасшей папироски. – Только с Мишкой теперь худо, э-хе-хе-е-е-е. Вот чего, если честно, я думкаю-то, вот чего грызёт меня, как червь самый вредоносный! – И теперь уже надолго замолчал, сжимая и разжимая зубы, забыв о папироске, которая прилипла к губе и тряпицей повисла на ней.

«Мир вспенивается мутными половодьями, рвутся люди к благополучию, к богатству, к власти, невесть к чему ещё, а для моих Виктора и Людмилы богатство – покой да тишина», – умиротворённо и ласково думалось