Вдруг загалдели, стали между собой браниться, покрикивать даже, но по-тофски, вроде как в чём-то виня друг друга.

Вернулся Виктор, – косари, точно за подмогой, кинулись к нему; долго и страстно о чём-то говорили, что-то, кажется, выясняя. А тем временем капитан Пономарёв, уверенный, что пришёлся не ко двору – ведь зимовьюшка весьма, весьма маленькая, всем, семерым да здоровым, мужикам разместиться в ней нет никакой возможности, – установил палатку, развёл костёр, повесил над пламенем чайник и стал обсушиваться.

Подошёл, упирая взгляд в землю, Виктор, протянул в миске шмат варёного дымящегося кабарожьего мяса.

– Возьмите, товарищ капитан, мужики передали… э-хе-хе, – вздохнул он, избегая глаз капитана Пономарёва.

– Что стряслось, Виктор?!

– Мужики ой как разобиделись на вас… э-хе-хе.

– Как так?! Да за что?! – отчаянной и, похоже, зловастенькой фистулой вскрикнулось, будто вырвалось из придушенной груди.

– «Погнушался, – говорят, – твой городской-то разделить с нами кров и стол. Поди, мясо от нас не побрезгает принять на ужин».

– Да они чего мелют? Они же сами не пригласили меня! Какие могут быть обиды? Ну, народ, язви его в душу!

– В тайге, товарищ капитан, не принято приглашать. Таков закон: хоть откуда, хоть кто пришёл – заходи без приглашения, кушай, что имеется у хозяевов, спи на их самолучших перинах. Гость в тайге да ещё с перехода – выше хозяина и всех его сродников. Так жили наши предки, так и нам жить.

– Да почему же сразу-то, язви вас всех в душу, не сказали, как следовало поступить?!

– Мужики думали, вы скумекали, а мне, сами понимаете, перво-наперво к оленькам надо было.

Капитан Пономарёв, воскрылённый, – к мужикам с мировой. «Надо же, вляпался! Они меня как родственника ждали, а я давай выпендриваться перед ними, – поругивал себя капитан Пономарёв. – Как их, этаких-разэтаких, задобрить?»

Ему показалось, что не было сегодняшнего тяжелейшего перехода, не было купания в ледяной воде, – сердце окутало легкое живительное чувство.

Была у него, человека походного, не раз дневавшего и ночевавшего в полях на учениях и сборах, припасена на всякий случай фляжка со спиртом, который, как известно, верное средство в дороге и от простуды, и от нечаянной кручины. Нетерпеливо, но робковато постучал в дверь зимовья; косари уже располагались ко сну. Вошёл, положил на стол фляжку, сказал, подмигивая:

– Ну, давайте, мужички, родниться, что ли.

Мужики сообразили в секунду, что к чему, заулыбались, сверкая кривоватыми, чёрными, забитыми смолой, зубами; быстренько собрали на стол. Выпили по первой – помаленьку разговорились, но стеснялись капитана Пономарёва, почитая его большим начальником. Пропустили по второй, третьей – расковались, принялись наперебой хвастаться: объясняли ему, перебивая друг друга, кто мы, тофы, такие есть. А вот кто мы такие есть: наши предки – воины самого Чингисхана. Направил он самых лучших и любимых своих ратников – «нужны были люди семижильные, бесстрашные, богатыри, одним словом», – на завоевание неведомых земель за Байкалом. Один из отрядов зашёл далеко, заблудился и вот – осел здесь навеки, породнился с местными племенами. «Мы – воины чингисхановы!» – так и сказал один из косарей, посоловевший от выпитого, горбатенький, с кривыми короткими ногами и ломаными руками, с жиденькой бородёнкой. Капитан Пономарёв слушал участливо их «россказни», и верил и не верил, но другое было важнее для него – ему нравились, душевно были близки эти заросшие, грязные, малограмотные, и голодавшие, и замерзавшие в своём несладком житье-бытье мужики. Но минутами ему хотелось посмеяться над ними, подковырнуть: «Тоже мне, вояки, богатыри! Пару стопок клюкнули и окосели, как зайцы. Пацаны!..» Но не посмеялся, не подковырнул. Не надо обижать хороших людей!

Ещё нашлась брусничная бражка и настойка на кедровых орехах, и капитан Пономарёв напился страшно, как раньше ни разу в своей жизни, и его тянуло то смеяться, то – «Да что такое?! Отставить!» – плакать, то разоткровенничаться, пожалобиться, то жахнуть кулаком по столу, разойтись во всю ивановскую. Но он, человек дисциплины и порядка, сдержался таки, ничего не вытворил, потому что душа его блаженствовала, хотела тишины и молчания.

Уже под самое утречко хозяева уложили гостей на лучшие топчаны, сами же приютились кто в дровяной сараюшке, кто на чердаке в сене. Капитан Пономарёв возразил было, «забуянил» даже, да на него замахали руками, зашикали и – в мгновение ока скрылись куда-то.

Расставаясь в полдень после сытного мясного обеда и пары кружек бражки, и обнялись, и подолгу жали руки, и напутствий сколько было сказано, будто знакомы неподсчитанное число лет или впрямь ближайшие родственники.

* * *

К вечеру того же дня караван наконец-то добрался до стойбища, где, по заверению Виктора, должен был находиться Михаил, однако его не оказалось там. Пастух, древний старик тоф, иссохший, бронзовато-серый, как камень, глубоко и отрешённо промолчал, когда его спросили о Михаиле. Старик со скрещенными под собой ногами одиноко сидел возле чума у костра, чуть покачиваясь маятником, держа во рту слабо дымящуюся трубочку. Его тело, хотя и какое-то полумёртвое, было величаво прямо, но в изношенных, слезящихся глазах – тьма. Однако та тьма, о которой капитан Пономарёв сразу и отчётливо подумал, – «светлая тьма».

«Светлая тьма? Разве может быть тьма светлой? Чудно!»

«Он воин Чингисхана, – подумалось следом, и хотелось дальше так же высоко и необычно размышлять. – Для него, наверное, нет времени, нет меня с Виктором. Он житель Вселенной…»

И снова, как все эти дни, как, быть может, каждое мгновение его пребывания на этой земле, нечто удивительное произошло с капитаном Пономарёвым: уже не глубоко в нём, а совершенно близко, словно бы на поверхности души он уловил чувство – не за беглецом он приехал сюда, не по служебной надобности, а – за чем-то иным, пока что неведомым, но исподволь обвевающим душу светом и теплом.

«Уж не за судьбой ли своей я припожаловал сюда?» – И – опять «понарошку» – покривились его губы: понимал, что вот так, с осознанной наивностью, наружно противился своей душе.

Виктор смущённо и деликатно покашлял в кулак, отвлекая своего спутника от задумчивости:

– Братка, видать, где-нибудь недалече запрятывается. Пацан ведь он ещё, трусит, сами понимаете. Не беспокойтесь, товарищ капитан, мы его обязательно отыщем. Но скоро ночь – повременим до утра?

Капитан Пономарёв не ответил, но зачем-то спросил:

– Сколько лет старику?

– Никто не знает. И сам он не знает. У нас в оны годы так водилось – не считай лета: сколько тебе отмеряно – без остатка будет твоё, хоть считай, хоть не считай.

– Счастливый, видно, человек этот старик.

– Да кто ж знает, что такое счастье.

Капитан Пономарёв молча и неопределённо