очнувшись, скажет. – Ишь, расселася. Ты ишо разлягися. Огород-то неполотый, а она – вон чё…»

Жизнь её текла так же тихо, трудолюбиво и незаметно, как и узенькая наша красавица Вёсна перед домом тянула к Ангаре свои чистые, напитанные снежистыми саянскими ручьями воды.

С малолетства мой дедушка работал на лесозаводе. Багром толкал к транспортёрной линии брёвна или загружал в вагоны древесину – самый тяжёлый на заводе труд. Вечерами и в выходные дни рубил односельчанам дома, бани, сараи – что ни попросят. Дедушка был малого росточка, костистый, не плечистый, однако лицом, как выражались в деревнях, – «красавец»: светлого голубоватого бархата глаза, искорковой задорной рыжины барашковые волосы, по-девичьи округлый подбородок. Жил дедушка (дальше буду называть его Петром, ведь тогда он был молод) до своих восемнадцати годков развесело, беспечно: «батяне» помогал в работе, иногда сутками пропадал на рыбалке, девушек любил, и они отвечали ему взаимностью. Да как-то раз глянул Пётр в девичий хоровод – чутко, но робко и затаённо поглядывала на него молоденькая соседская дочка.

– Важна-а-а, – сказал он товарищу, указывая взглядом на Любу. – Недавно ведь была совсем пацанкой, и вот те на. Когда выросла?

– А глазёнки-то у тебя загорелись, точно у кота на сметану! – посмеялся товарищ.

– Глаза-то – ладно. Голова – враз кругом. Стою и не пойму: хмельной я, не хмельной?

– Да неужто, Петро, – с первого взглядочка?

– Что там! Сполвзглядочка. В груди ажно жжёт…

Ночь не спал – маялся, но одна думка была слаще и отраднее другой. Утречком подкараулил Любу в её огороде, – она пришла поливать грядки. Залюбовался девушкой из кустов. Она мало походила на деревенскую, про себя Пётр назвал её дамочкой: низёхонькая, худенькая, с тоненькими косичками, в которые были вплетены выцветшие детские ленточки, личико младенчески румяное, припухлое, – да, девчонка, никаких бабьих завлекательностей в телосложении, однако – глаза, какие глаза! Не глаза – глазищи, агаты, самосветы, говорили о них.

Вылезая из своей засады, Пётр медведем зашуршал и затрещал кустами, не чувствуя, как стебли жестоко кололи и даже раскорябывали руки. Люба вздрогнула, выронила ведро с водой и уже хотела было сигануть.

– Соседушка, погодь, погодь! Меня, Петьку, соседа своего, испужалась,что ли,? Вот дурёха!

Он, чуть не на цыпочках, подошёл ближе:

– Пойдёшь за меня замуж?

Так вот прямо и сказал – с ходу, без предисловий!

Девушка зарумянилась, молчала, теребя косынку и не поднимая глаз, но губ касалась улыбка.

– Ну, скажи, пойдёшь?

– А ты меня не будешь обижать? Папаня меня любит и пальцем не тронет.

– Обижать?! Да я на тебя дыхнуть боюсь, любушка ты моя. Ну, пойдёшь, что ли?

Она качнула головой. Он легонько, как драгоценный хрупкий сосуд, погладил её по плечику, но поцеловать не дерзнул: никак нельзя было так рано!

Через месяц сыграли свадьбу.

Потом Пётр срубил с «батяней» и тестем дом, сразу знатный, с замахом на рост семьи. С родительской подмогой обзавелись молодые кой-какой живностью и скарбом. «Живите в любви и мире, прибавляйте, как можете, добро, – был родительский наказ, – рожайте детей и с людями будьте приветливы…»

Тоненькая «дамочка» Любовь столь умело и ловко заправляла хозяйством, содержала дом в таком порядке, что дивила односельчан и соседей. «Экая молодчиночка Люба-то Насыриха!..» – говаривали между собой бабы, обычно злоязычные.

Вот такими были в молодости мои дедушка и бабушка. Да, обычные люди, но кто в наши дни «сполвзглядочка» влюбится вечером и утром уже предложит руку и сердце? Сейчас приглядываются друг к другу годами, чего-то выгадывают, высчитывают, а потом хватятся: где же любовь, где же любимый человек? Нет как нет ни любви в сердце, ни любимого человека рядышком. «Ну да и ладно: без любви-то, кажется, попроще жить», – подумается, наверное, в утешение. Разве не так? А впрочем – что это я разворчался! Кажется, ещё не старик.

* * *

Потом – война. Петра забрали в армию, как и миллионы других парней и мужиков.

«Тяженько» – так она сама нам, своим внукам и правнукам, говорила – жилось Любови. Весь день допоздна не разгибалась на колхозной ферме. Дома негнущимися, обветренными пальцами долго развязывала платок. Ввалившиеся глаза останавливались на голодных детях. «Прилечь бы… Нет, нет! – вздрагивала она, словно кто-то невидимый подталкивал её. – Надо шевелиться. Опосля отдохнём за все наши муки мученические». Снова принималась хлопотать: надо печку протопить, скотинку накормить, дрова заготавливать, детей обстирывать – всего не перечесть.

В сорок втором – голод. Любовь выменяла в райцентре на продукты все свои самолучшие пожитки. Ели даже то, что хотя бы немножко смахивало на съестное: и глазки от картошки, и лебеду, и крапиву, – тоже не перечесть, что пригождалось в снедь. И как же бывали рады, если удавалось разжиться коноплёй: смешивали её с картошкой, чтобы пахло маслом; о настоящем масле даже и не думывали: всё доброе – государству, фронту.

Школьников нередко снимали с уроков и отправляли на железнодорожную станцию разгружать вагоны, чаще с мелкими стройматериалами, бывало – со жмыхом, кормом для скота. Вечно голодные, недоедающие дети кусочками крали корм и тут же грызли его, в спешке давясь. Но много стащить было невозможно – охранники приглядывали зорко: понимали, что может быть на уме у изголодавшегося до крайности человека.

Однажды мой отец, тогда ещё подросток, засунул за пазуху увесистый шматок жмыха и уже хотел было нырнуть под вагон и припустить к Вёсне, домой, чтобы подкормить своих отощавших братьев и сестёр, порадовать их. Однако – внезапный, изуверский толчок в спину, удар о рельс, тьма.

– Хва разлёживать-то, вставай, собачий сын, – промычал охранник и хотел было ещё разок садануть подростка, но увидел возле его головы набухающее ярко-красное пятно.

Мой отец был близок к смерти. Мать ночами дремала возле его кровати, недоедала и дошла до того, что её стало качать, как травинку, а под глазами надолго пролегли синюшными прожилками тенёты.

Пришла к охраннику домой: «Вцеплюсь в лахудры этому гаду!» – намерилась она.

Вошла в избу и – семеро ли, восьмеро ли ребятишек, мал мала меньше, сидели за длинным столом и хлебали варево с ужасным скотским запахом жмыха, крапивы и картошки. Сам хозяин, сутулый, выхуданный мужик, в задумчивой, сосредоточенной хмури чинил детскую обувку. Вместо правой ноги вытянуто торчало полено самоделкового протеза, на вылинялой гимнастёрке сиротливо покачивался кругляшок медали.

Ничего не смогла сказать Любовь, тихонько вышла; на улице давилась горечью, рыдая.

– Спаси и сохрани, Матерь Божья, – только и смогла выдохнуть она.

* * *

Петра забрали в армию в июле сорок первого; хотели было как многодетного оставить в пожарной военизированной части при заводе,