же всего-то повеселились, подурачились. Мы же пацаны ещё, не видите, что ли?» Один из них подкошенно повалился перед ямой, позеленел, однако его потрясли за плечи и установили на прежнее место.

С коростовато серо-бурым от бессонницы лицом офицер свежим, однако, голосом зачитал приговор военно-полевого трибунала. Следом – три залпа. Спешно закопали; холмиков не соорудили. Тут же полку было приказано занять в окопах оборону и приготовиться к бою.

Разрывы артиллерийских снарядов – всклокочивалась космами земля. Где-то в почерневшем небе загудели самолёты. Бомбы посыпались горохом. Ошарашенные люди вжимались в грунт, и казалось, ничто не смогло бы поднять их в бой.

Артобстрел прекратился, самолёты утонули в солнечной дали, но сквозь пыль и гарь Пётр разглядел – невдалеке тенями проступают какие-то люди, облачённые в незнакомую военную форму. Он не сразу сообразил – немцы, и они идут убивать. Командир взвода, тот самый самонадеянный паренёк лейтенант, вдруг выскочил из окопа, швырнул в противника гранату и закричал своим природным прекрасным детским голоском:

– Братушки, за родину, за Сталина!

И, «лёгонький, тоненький, как пёрышко», полетел, будто подхваченный ветром, вперёд, вперёд. Солдаты, пригибаясь, трусцой потянулись за своим командиром.

– Ура-а-а! – захрипело, засипело в глотках. – Ура-а-а!.. – крепчало, ширилось по линиям окоп.

А лейтенант – вздрогнул, надломился в коленях, следом – в пояснице. Медленно-туго, словно с великой неохотой или с полным непониманием, повалился боком наземь. Упёрся в кочку локтём, силился удержаться на ней, вытягиваясь выше, выше туловищем и головой, что-то выкрикнуть хотел, но и в локте сломилось. Повалился на спину, стих. Пробегая мимо своего умершего командира, Пётр мельком, но отчётливо увидел голубенькие стёклышки его ребячьих доверчивых глаз.

«Товарищ лейтенант Осипенко погиб за родину и Сталина, – с неизменной строгостью в голосе втолковывал нам дедушка, когда в который уже раз рассказывал о кончине своего первого командира, и его глаза влажно тяжелели, а под щёками двигались косточки. – Увидел я тогда его смертыньку, и сам чёрт мне уже не был страшен, не то что немцы. И рыдал я, как мальчишка, и рычал, как зверь, когда мчался на них. А они, гадьё, трухнули и – от нас, от нас! Не похваляюсь, но было дело, было: драпал враг и в начале войны!..»

В том бою его впервые ранило.

Вот таким был мой дедушка: пошёл на войну со страхом, а воевал героем.

Но о войне он мало нам рассказывал, изредка, по настроению, в особенности, если бывал выпившим. Начнёшь же расспрашивать его – и вовсе замолкал, утаиваясь сердцем. Быть может, он решил когда-то, уже стариком: не всё нам, молодым, нужно было знать о той войне, о тех смертях, о тех тяготах, о той нечеловеческой жути, которую творили друг над другом сами же люди. Не знать, чтобы крепче, но и нежнее любили мы жизнь, не знать, чтобы никогда не разуверились мы в людях, ожидали в отношении себя человечности и милосердия. Может, так дедушка думал, а может, и не так, – не суть важно, когда его уже нет на свете.

* * *

В сорок третьем, комиссованный после пятого ранения, он вернулся в Вёсну с перебитой ногой, «хромоножкой», с простреленным лёгким, но весь в медалях и с двумя орденами. Посидели вечером всей семьёй за не богато, но полно накрытым столом, а поутру дедушка мой «поковылял» на лесозавод. И то же пошло в насыровской жизни: труды-заботы, печали-радости, зимы-лета – жизнь, словом, просто жизнь. Если я возьмусь описывать её по пунктам и абзацам – всякий россиянин сразу встретит что-нибудь своё, обнаружит знакомую с детства обыденность, в которой и легко нам бывает, и не очень, холодно и жарко – кто как обустроится.

– Скучно! – скажет благоразумный читатель.

Право, кому же интересно читать, как вскапывали по вёснам огород, как осенями собирали клубни, как кормила бабушка кур и поросят, как дедушка загружал в вагоны доски, как женились и выходили замуж Насыровы-дети. Для этаких описаний, пожалуй, нужен глубокий талант, а я ведь – дилетант. Нет, нет, не буду описывать: глыб для моего литературного памятника не хватает, одни камешки под рукой оказываются: ведь война была последним большим – если не первым и последним большим, эпохальным, так сказать! – событием в жизни дедушки и бабушки. Потом по стёжкам-дорожкам их супружеского века – и до скончания его – покатило всё такое семейное, домашнее, то есть хлопотное, докучливое, мелкое, – ну, по крайней мере, мне так казалось. Но, однако, как много и благодарно я взял у них в мою путь-дорожку!

* * *

Приведу несколько  крохотных историй, или же, как назвал свои произведения один замечательный писатель, «крохоток», о том, как я, если хотите, рос душой. Они из самого-самого далёкого моего детства, но припоминаются частенько и с неослабевающей нежностью. В сущности, если хотите, пустяковые случаи-то, но отрадные, дорогие для моего сердца.

Итак – крохотки. Однажды – как и много раз до и после – приехали мы из города, мама, отец и я, картошку копать у дедушки с бабушкой. Уже не вспомню, сколько лет мне тогда минуло, но маленьким я был, «пострелёнком», как говаривал дедушка. Я чуточку помог в огороде, – «какие же скучные у взрослых дела!», а потом увлёкся разглядыванием в зимовьюшке кроликов. Их в клетке – полным-полно и почти все они беспрерывно и усердно ели, ели. «Н-да, обжоры ещё те!» В последнем – «ясельном», говорил дедушка, – закутке, отгороженном от основной клетки переборкой, я обнаружил пятерых маленьких, но уже подросших крольчат. Они сидели друг подле друга, словно согревались или секретничали, и вместе представляли большой нежно-серый пушистый клубок.

– Ах вы, мои миленькие, – пытался поймать я одного из них.

Они врассыпную разбегались от моей руки, забивались в угол и, прижав вздрагивающие уши, испуганно сверкали на меня глазёнками.

– Эх, вы, трусишки.

Вошёл в зимовьюшку дедушка. Он брал кроликов за уши и опускал в переносную клетушку.

– Деда, а ты куда кроликов?

– В суп. А из шкур шапки вам сошью.

– Как – в суп?! – опешил я, совсем позабыв, ради чего, собственно, он разводит кроликов.

– Ну, как как… в суп, и точка. Ни разу, что ли, не едал крольчатину? Нежнятина, а не мясо!

– Ты их зарежешь?

– Э-э-э, ну-у-у, да-а-а. Иначе-то как же они попадут в суп?

– А… а… а… если без них сварить? Точно, давай без кроликов!

– Гх, как же без кроликов? Ты, деточка, не приболел случаем?

Ну что я ещё мог сказать ему!

Дедушка деловито закинул верёвку на плечо и унёс клетушку под навес, где у него