громоздились здоровущая, с торчащими сучками чурка и залепленный пухом и запёкшейся кровью широкий – разделочный – стол. Он зашёл в избу за ножом и дубинкой, которой усыплял кроликов, шибая их по носу. И только скрылся, как я тотчас вылетел из зимовьюшки, в три прыжка оказался под навесом и распахнул дверцу клетушки. Бедняги кролики вздрогнули и сбились в кучу. К выходу – ни один.

– Кыш, кыш! Убегайте, дурачки!

Недоверчиво косясь на меня, робко выполз один; другие – ни с места.

– Ну же, ну же! – тряхнул я клетушку. – Вы свободны! Вас никто не съест! И тех малюсеньких крольчатушек тоже никогда не съедят: я их тоже отпущу. Как же можно убивать вас, таких прекрасных, добрых, пушистеньких? Убегайте, убегайте! Можете вон в то поле или вон в тот лес. Вы себе построите домики и будете жить счастливо и весело. А если вас будут обижать волк или лиса – позовите меня. Я у деда стибрю ружьё и так бабахну, что они навсегда забудут к вам дорогу. Ну, удирайте! Живите, веселитесь, миленькие мои кролики!..

Из дома послышались кряхтенье и шарканье ног. Я лихорадочно вытаскивал кроликов за уши и швырял на пол, распугивал их. Бросился за перегородку и замер. Заглянул в щёлку и с досадой и обидой, горечью ударивших по моему сердцу, увидел кроликов: о-о-о, они, бестолочи, простофили, жались покорной кучкой возле этой безобразной, приносящей им смерть чурки! Появился дедушка; его брови приподнялись и губы съёжились, когда он увидел пустую клетушку. Он, быть может, в ту минуту был забавен и комичен, но для меня – страшен и гадок.

– Тьфу, ядрёна вошь! Петька!

Я отпрянул от щёлки и прижался спиной к стене.

– Что, скажите на милость, за чертёнок такой-сякой.

Скидал кроликов в клетушку, а последнего поставил на чурку. Секунды ли, митнуты ли ужаса и отчаяния для меня – и освежёванный кролик висит на крюке. Невыносимо и омерзительно запахло мясом.

– Проклятый, проклятый дед! – процедил я и с упёртым в землю взглядом пошёл куда вели меня ноги мои и моя взорвавшаяся бунтом душа.

– Петруша, – окликнул меня дедушка. – Пётр! – прикрикнул он.

Но я не обернулся и не остановился.

– Да стой же ты, пострелёнок этакий!

Я хотя и остановился, однако нагнул – чтобы не видеть «этого проклятого старикашку»! – голову так, что подбородок коснулся груди, а позвоночник просекло болью.

Твёрдая шероховатая рука, будто чёрствая корка хлеба, прошуршала по моей щеке.

– Эх, ты! – сказал дедушка с ласковой укоризной. – Подумай, дурачок ты этакий, как же мне их не резать, ежели мы со старухой только ими и перемогаемся. Пенсия – с гулькин нос, у своих детей ничего не берём и не возьмём: видим, им несладко приходится. Старые мы. Что ж ты хочешь – восьмой уж десяток обоим. Без кролей, милый, нам никак нельзя, хотя и тяжелёхонько с ними, прожорами такими-сякими. Но они наша беда и выручка: и мяско, и шкурки, и денежки кой-какие от продажи. Благодаря кроликам мы скопили маленько на чёрный день; да чтобы схоронили нас на наши кровные. Вот так-то оно в жизни, Петрушенька! И горько и сладко, и лёгко и тяжко, и помираешь и воскрешаешься – по-вся-а-а-кому, – крупно, будто задыхался, вобрал воздуха и тут же с шумом выдохнул дедушка.

Я исподлобья, недоверчиво глянул в его глаза и неожиданно обнаружил, что они похожи на слезящиеся глаза нашего старенького, больного кота Сёмы, которые напоминали мне мокрые серовато-пепельные камушки, – чуть-чуть теплилась в них жизнь или уже совсем не было её. И я понял – и понял до слёз, которые едва сдерживал, – что мой дедушка, оказывается, – жалкий, бедный старичок. Его надо пожалеть, посочувствовать ему. Но – несчастные, несчастные мои кролики, особенно те пятеро махоньких, которых непременно съедят! Как другой раз нелегко – а то и невозможно бывает – уравновесить или притиснуть в своей душе разноречивые чувства и переживания!

А вот ещё одна крохотка. Теми же днями было или другими, а может, и в другой год случилась, – наверное, несущественно теперь. Я, помнится, без особой цели прохаживаясь по двору и огороду, между грядок увидел сидевших на корточках девочек – мою двоюродную сестру Таню и её подружку Дашу. Они увлечённо рассматривали какой-то синенький цветок. Я, зачем-то притаившись, остановился неподалёку и стал прислушиваться.

– …Смотри, Даша, какой он миленький, – сказала Таня. – Я его люблю, если хочешь знать.

– Кого? – удивлённо подняла бровки Даша.

– Цветок.

– И я, и я тоже люблю! – поспешно воскликнула Даша.

– Я срывать цветок не буду. Давай поцелуем его.

– Давай! – И Даша тотчас потянулась губами к цветку.

– Стой, Даша, стой! Сначала я поцелую, потому что я первой нашла.

– А ты уже забыла, что я первой подбежала?

– Ну и что же? Важнее, если хочешь знать, кто первым нашёл!

– Ладно, – этак с великодушной милостивостью отмахнула ручкой покладистая Даша. – Целуй скорее!

Таня прильнула к цветку вытянутыми губами и задержала их на лепестках секунд пять-семь. Отпрянула и выдохнула «ах!», слегка откинувшись назад и приоткрыв рот, словно бы в величайшем блаженстве. Даша, поцеловав цветок, тоже – «ах!» и всё такое в этом роде. И ещё раз, но уже обе в голос, – «ах!!».

Мне поведение девочек до того понравилось, что я, азартный и любознательный по натуре, отказался преследовать уползавшего в ботву редкостно здоровенного, чёрно лоснящегося жука и готов был подбежать к ним и тоже поцеловать цветок. Однако я считал себя «почти что большим» и полагал постыдным проявлять «всякие там малышнятские» чувства перед кем бы то ни было.

Я с важностью подошёл к девочкам.

– А мы, Петя, цветок поцеловали! – похвастались они.

Я зачем-то принял, как мне казалось, взрослый вид: крепко сплёл на груди свои тонких косточек руки, а кулачонки сжал несколько пониже подмышек: ну, понятно – чтобы мышцы бугрились, как у настоящего мужчины. Да ещё широко, точно капитан – наверное, в каком-нибудь фильме видел – на палубе во время качки, расставил ноги. Получился мужчина, герой!

– Вам, малышне, только и остаётся, что цветочки целовать, – изрёк я, с натугой похрипывая голоском, как, наверное, мужик с простуженной глоткой.

Ах, какой я молодец! Пусть знают, что я им не ровня!

Однако внезапно я увидел дедушку. Он стоял, покуривая, в теньке возле телеги с сеном и заинтересованно поглядывал на нас. По-особенному пристально, с «хитреньким» улыбчивым прищурцем всмотрелся в меня и покачал головой, но едва заметно, этак «чутьчутошно». Постоял, помолчал и ушёл. Но его прищурца и чутьчутошного покачивания было вполне достаточно для меня, чтобы покраснеть и более ни