и фасон красиво очертит фигуру – так он смотрится на Икте. Но всё, что из себя представляет одежда, – это длинный кусок ткани и две золотые заколки для крепления на плечах.

Институтская форма меня злит.

– Помоги мне переодеться, – командую я, и Икта тут же хихикает.

– Ты не умеешь пользоваться одеждой? Ну так ходи голая.

Ничего насмешливого или оскорбительного в её словах нет, но я злюсь сильнее прежнего. Нагота, быть может, совершенно естественное явление для их мира, она удобна на состязаниях, но я отказываюсь подчиняться этому правилу, даже если теперь должна учиться атлетике. Отцовский историк любил хвастать тем, что ему завещали предки для защиты от жары быть многослойно одетым. Но, клянусь Солнцем, если этого лоскута хватит обернуться хотя бы два раза – кусок ткани кажется мне слишком маленьким, – в нём я рискую умереть от переизбытка тепла.

– Отвернись, – повелеваю я.

Икта фыркает, делая вид, что занята своей красотой, – приглаживается, освежает лицо водой. Её короткие волосы зачёсаны назад и убраны со лба натянутым вокруг головы кожаным шнурком.

– Мне, если что, платят, – небрежно уведомляет она.

– Что?

– Платят, чтобы я подыграла тебе, словно мы можем стать подругами. Не думай, что это искренний порыв. Подожду тебя в проходе.

– В каком таком проходе? – кричу я, но не получаю ответа.

Щёлкает ширма, и я остаюсь с чувством опустошённости внутри и скомканным хитоном в руках. Я не умею пользоваться подобными вещами, только это меня и беспокоит. Услужницы мои, как мне вас не хватает! Они приехали со мной – но этот «закон равновесия» отобрал самое ценное и отослал их обратно в царство. Я ведь не важнее других.

С большим трудом переодеваюсь в студентку Института, воссоздавая образ так, как запомнила его на Икте. Хитона едва хватает, чтобы прикрыть бёдра, – он очень короткий, потому что не должен сковывать движения, но при этом перемычка между ногами позволяет делать широкий шаг, не обнажаясь. Дважды поранившись острой заколкой, я чудом не пачкаю светлую ткань кровью и наконец одетая выхожу к заскучавшей Икте. Ткань висит на худой соседке в тех местах, где у меня натягивается едва ли не до треска. Обычно я предпочитаю свободный крой, но в Институте мои предпочтения не учитываются.

Когда мы идём вместе по коридору, кажется, все смотрят на меня. Волосы, взъерошенные сном, остались сегодня не тронуты гребнем – я на ходу приглаживаю их дрожащими руками. Доброжелательной соседке не доплатили за зубной порошок и проводы до нужника.

По пути к учебным зданиям мы сворачиваем в маленькую беседку, где неприятный мужчина выдаёт мне табличку с моим именем и факультетом – она крепится к верхней броши и требуется как пропуск. Икта терпеливо объясняет мне каждую тропинку, но я ничего не запоминаю – привыкла быть ведомой.

Архитектура полиса неприятно меня удивляет – она вся сквозная, и люди внутри неё на виду. Мои боспорские дворцы укрывают, берегут и прячут, но жара здесь такая сильная, что без достаточного количества воздуха все лежали бы бездыханные.

Я вижу, как идут дебаты на верхнем этаже, видимо, он предназначен для изучения лженаук («в спорте вопросы решаются соперничеством, а не спором», – объясняет Икта), и могу посчитать творцов, выкладывающих мозаику на стене. Между лекционными залами, о которых Икта мне бегло пояснила, роятся студенты. Они обмениваются табличками с записями, разминаются прямо на насыпном песке в каменной выемке перед входом и даже прижимают друг друга к стенам, то ли угрожая так, то ли заигрывая.

– А откуда у вас?.. – недоумённо восклицаю, не ожидая увидеть в Институте такое чудо.

Я осторожно обхожу удивительной красоты бархатные лепестки на коричневых стебельках. Редкие низкорослые цветы украшают центральную тропу по обе стороны, как направляющие линии.

– О, это факультет лженауки выращивает. Они устойчивы к жаре и даже засыхая сохраняют красоту. Видимо, нравятся Земле… Вообще, тут у нас многое освоили за последние обороты и даже воссоздали древнюю штуку под названием «сад», – она скучающе указывает на купол, под которым скрыто настоящее зеленеющее чудо богини Земли. Моя истосковавшаяся по красоте душа тянется туда, но громыхают горны – и Икта тянет меня в аудиторию. – Лженаука потому и «лже» – мы не знаем, что полезно, а что в древности использовали совсем не так, как нам кажется. Вот возьмём спорт – у нас есть цель, правильно? Добежала – значит победительница. Всё чётко и понятно. А они находят круглые с мелкими дырочками железные чаши без дна из прошлого и без конца катают их с холма, всё пытаясь понять, зачем они были нужны людям и почему там дырки везде. Очевидно, штука бесполезная! А они всё бьются и бьются, пытаясь понять. Никакой цели, только путь.

– И всё же… – я возвращаю её внимание к тому, что она назвала «сад». – Это разве не божественная милость, нам дарованная? Если бы Солнце хотел, он бы сжёг это, как пустоши…

Как на моих родных холмах, например.

– Лжеучёные то ли не верят в Богов, – скептично кривится Икта, и мы наконец-то вплываем вместе с потоком студентов на нужную нам историю искусств. Судя по всему, я проспала два первых занятия на восходе – и сейчас, на третьем, нас ждёт мучение в разгар дня. – То ли считают, будто боги оставили их. Только не обсуждай это ни с кем.

– У вас тут всё неправильно.

– У нас, Сана. Теперь – у нас. Не против, кстати, если будешь Саной?

«Ф» и «кс» синды почти не выговаривают. Если она обратится ко мне по имени, то я услышу что-то вроде «Занта».

– Против, – я присаживаюсь на мраморную скамью. Повезло, что физические упражнения начнутся для меня не с первого же занятия. Я вспоминаю, что моим личным тренером назначили Ираида, сына Перикла, и резко выпрямляюсь, словно мрамор скамьи обратил в изваяние и меня.

Повезло же стать ученицей поистине главного своего соперника, признанного чемпиона и бессменного атлета всего Союза.

Глава третья

ШАМСИЯ

Граница Синдики и Скифии

– Да, мы граждане Союза.

Владыка вызывающе щурит глаза, и пограничник недоверчиво наклоняет голову к плечу. Скифы не ходят в лохмотьях, но рядом с его сияющими доспехами наши одежды тёмных, грязных цветов меркнут. Его юбка вымочена в бордовых водах, мы же таким не заморачиваемся. Дала природа нити серого цвета? Значит, будет серая туника.

– Я обязан провести досмотр твоих повозок, путница.

Путница – это ещё уважительно. Мог бы сказать «бродяга».

– Конечно, воин. Позволь только моим детям отойти от них.

Он хмыкает. Дети – это хорошо.