я, стараясь выскользнуть из мозолистых ладоней. – Я больше не буду, не буду!

– Я не хочу, чтобы бог наказал тебя, ты знаешь, как я этого не хочу, и знаешь, что делают с ворами…

– Нет, папа!

Меня мучит странная мысль, что отец всегда любил рассказывать о том, какой он горячо верующий и правильный, а на самом деле он легко мог украсть что-то в церкви. Это в духе отца – оправдывать свои поступки благими целями.

Я выпадаю из размышлений, словно не своих, когда отец тащит меня на кухню.

– Прости, я больше не буду! – вою я, когда отец прикладывает мою ладонь к горячей конфорке.

* * *

– Ты заставил это сделать, – вздыхает отец.

Он тащит меня к дверям подвала, пока я воплю не столько от боли, сколько от ужаса, что никто не поможет. Я совершенно один. Отцу нельзя перечить. Его не одолеть. Он – все. Он – весь мир.

Отец подхватывает меня и несет в подвал, бросает на холодный бетон и наручниками пристегивает мою руку к трубе.

– Сегодня ночуешь здесь. Ты наказан. Тебе придется подумать над своим поведением.

Я молча наблюдаю, как отец поднимается по лестнице и запирает дверь. Молить его бесполезно. Наказание станет строже. Бог непоколебим. Он любит меня. Он знает, как лучше.

* * *

Каждый день я мечтаю о побеге, но это бесполезно. Отец найдет меня. Нельзя спрятаться от бога. Он видит все.

Дрожа от холода, я смиренно жду, когда отец вернется, чтобы выпустить меня, сижу, не двигаясь, третий час. Подвал – темный, сырой и страшный. В двух метрах от меня моргает лампочка. Я жмурюсь и боюсь смотреть по сторонам: в углах мерещатся чудовища, о которых отец любит рассказывать, они приходят из ада за такими, как я. И они заберут меня. Я стараюсь смотреть на свои колени, и больше никуда. Мне ничего и не разглядеть. Свет моргает редко, а в подвале слишком темно. Иногда я замечаю мышей, слышу их шуршание и гул ветра за стенами дома.

Я вытираю нос о локоть и понимаю, что здесь есть кто-то еще…

Голос.

Какой-то шепот.

Но я не понимаю, чей он. Голос пугает. Может, отец прав и за мной явился демон? Господи… силуэт. Что за силуэт? Я закрываю глаза. Чей голос в моей голове? Не разобрать слов. Кто следит за мной? Я открываю глаза… ничего. Одна тьма. Передо мной появляется зеркало, и я смотрю на себя… нет, это не я, это кто-то взрослый – он голубоглазый и черноволосый, как я, но он взрослый.

Снова шепот…

Над головой топор, у горла нож…

Кто этот человек? Что за песня?

Шагни за дверь…

Песня становится громче. В зеркале появляется еще один мужчина, у него черные глаза, мантия, когти… он вонзает нож в шею моего странного отражения…

И там умрешь…

Я моргаю. Передо мной вновь подвал, но я больше не один – рядом кудрявый рыжий парень, на котором три коричневых плаща. Он грязный. И улыбается. Он садится на корточки, заглядывая в мое лицо, и вскидывает брови, видя кружку с водой, кусок хлеба и деревянный большой крест – все, что мне оставил отец.

– Где твоя одежда? – спрашивает парень, накидывая на меня один из своих плащей.

Он ковыряется в замке наручников булавкой, которую вынул из внутреннего кармана. Я вжимаюсь в стену. Железные путы падают с запястий и звенят о бетон.

– Я не успел надеть футболку, когда папа меня разбудил, – бормочу я, рассматривая незнакомца. Мне кажется, что я его видел раньше. – Кто вы?

– Дядя Макс.

– Я вас не помню.

Он кладет ладонь мне на плечо.

– Я пришел спасти тебя.

– Вы не сможете.

– Верно, – соглашается он, берет меня за руки и поднимает. – Зато ты сможешь.

– Пожалуйста, уходите…

Макс аккуратно осматривает ожоги на моей коже.

– Это сделал отец?

Я хочу сказать: «Да, он!», хочу прижаться к незнакомцу и кричать во весь голос, но не могу открыть рот. Если я скажу плохо об отце, он побьет меня… если расскажу, кого он пытает в сарае, то он сделает со мной то же самое…

– Твой отец – сумасшедший садист. Ты знаешь? – спокойно спрашивает Макс, гладя меня по голове. Я всхлипываю, утыкаясь в его грудь, и он продолжает: – Я знаю, ты его боишься. Когда-то я тоже боялся.

– Кого?

– Своего дядю. Он лупил меня почем зря. – Макс задевает взглядом крест. – Хотя я был инвалидом до тринадцати лет и с постели толком не мог подняться, но… короче, я хочу, чтобы ты кое-что сделал, малыш. Верь мне.

Я озадаченно моргаю.

– Идем, – он тянет меня наверх.

Дверь заперта. Макс выламывает ее плечом. Я вскрикиваю и упираюсь, когда он выводит меня в гостиную.

– Слушай, – говорит Макс, садясь передо мной на колено. – Ты больше не будешь бояться отца, понял? Я рядом. Он не сможет тебе навредить. Я хочу, чтобы ты дал ему отпор.

– Но…

– Ты справишься, парень.

– Рекс?

Я оборачиваюсь. Отец стоит в дверях кухни и смотрит на меня удивленно. Макса он будто не замечает.

– Что с тобой, сынок? Почему ты в одних штанах? – спрашивает отец, делая вид (или не делая), что не знает, почему я почти голый или избитый. – Господи, Рекс, – он идет ко мне, а я шагаю назад. – Ты так плохо выглядишь.

Отступая, я случайно задеваю локтем иконостас в углу. Статуэтка ангела падает на пол. Кусок крыла откалывается. Выражение на лице отца меняется: теперь он сам похож на одержимого демонами. Отец хватает кочергу у камина и идет ко мне.

– Криворукая тварь, – рявкает он.

– Рекс, – зовет Макс. – Ты можешь его остановить, давай!

Но я лишь шагаю назад и упираюсь в стену, исступленно смотрю, как отец замахивается. Макс щелкает пальцами и перед глазами возникает образ Сары.

«Что бы ни случилось, я буду рядом… спасу нас обоих, я всегда буду держать тебя за руку… ты не одна… я буду с тобой… обещаю…»

Я резко хватаю кочергу, которую отец едва не опустил мне на голову. Мои руки… они не детские. И я смотрю на отца не снизу вверх.

Мы одного роста.

– Ты не боишься отца, Рекс, – говорит Макс, его слова звучат приглушенно, словно мы с отцом оказались в вакууме, а он за пределами нашего мира. – Не он твой настоящий кошмар. Ты боишься чувств, которые этот человек вызывает. Подумай, малыш! Давай же! Какую обиду ты таскаешь за собой всю жизнь?

– Я…

Глаза отца – черные, как у Волаглиона,