Симмонса, конечно же, всколыхнуло весь пароход. Эту печальную новость только и обсуждали — и в салоне первого-второго классов, и в буфете, в бильярдной, в столовке третьего класса…

Несмотря на заверение капитана, официально подтвержденного мной и Ланским, народ в большинстве своем в скоропостижный инфаркт не очень-то верил, связывая смерть инженера с той самой заразной болезнью, от которой маялись в изоляторе зараженные матросы.

Снова начал буянить товарищ Лобзиков, круглолицый толстяк лет срока пяти, письмоводитель из Рыбинска, упорно именовавший себя ответственным работником. На этот раз он нашел себе компанию в виде председателя речного профсоюза Ермолина и его дородной супруги, немедленно потребовавших от капитана высадить их на ближайшей же пристани!

Степан Лукич, конечно же, ответил категорическим отказом: во-первых, он вовсе не собирался нарушать установленный карантин, а во-вторых, судно-то стояло на ремонте и никуда не двигалось.

Подзуживаемый Лобзиковым и собственной супругой Ермолин все же не угомонился и обещался подать на имя «товарища капитана» официальную бумагу, по которой должно быть принято «важное процессуальное решение»!

Сразу после завтрака, на палубе к доктору подошел Ефим Якименко:

— Жаль американца! Хороший человек был… И республике бы нашей помог! Эх… Инфаркт, говорите?

— Да, инфаркт, — Иван Павлович коротко кивнул. — Так бывает, даже у молодых и вроде бы вполне здоровых. Внезапно!

— Все ж народ в это не верит, — закурив, покачал головой Ефим. — Говорят — зараза. Боятся! Как бы бучу не подняли. Есть, знаете ли, деятели!

— Вы про Ермолина с Лобзиковым?

— Про них… — выпустив дым, Якименко посмотрел вдаль, на маячивший в тумане берег: мрачные утесы, поросшие хмурыми елями и бурым осенними редколесьем. — Ну, вот и куда тут этих дурачин высадить? Ведь пропадут! Что же они, не видят что ли? Починим машину, тронемся… А там недолго уж — дня три-четыре. И все!

— Да уж, — доктор согласно кивнул. — Вечером капитан еще раз выступит, разъяснит. И старпом.

— От безделья все это, — докурив, убежденно промолвил парень. — Вот взять нас… Мы кочегарили… кочегарим… И товарищи военные… в таких чинах! — а тоже момент понимают. Караульную службу организовали, несут… Вот это я понимаю — красные командиры! А этих бюрократов, вроде Лобзикова, никак понять не могу. Панику разносят, ноют, воду мутят! Кто же их на руководящую-то работу направил? Как так? Эх, не все еще у нас в партии хорошо! Ничего… Мы, рабочий класс, все постепенно исправим! Ведь так?

— Конечно, Ефим! — поддержал Иван Павлович. — Именно так и будет. Сейчас же… надо народу разъяснять ситуацию. Да, американский инженер умер — прискорбно! Да, у некоторых — подозрение на тиф… Но ведь зараза локализована! Карантин установлен. Оснований для паники нет! Ну, вот хоть кто-нибудь еще заразился?

— Да, вроде, нет…

— Вот!

— Ох, товарищ доктор! Вы б не меня агитировали… а вон тех…

— Так надо нам вместе выступить! В поддержку капитана и всех наших действий. Еще раз все разъяснить! — Иван Павлович вдруг улыбнулся. — Выступите? Ну и Лена Уточкина вам поможет. У нее язык бойкий — все ж журналист.

Леночку нужно было выводить из ступора как можно скорее, смерть Джеффа подействовала на нее как-то уж слишком сильно. Впрочем, можно было понять — за последнее время они весьма сильно сблизились. Может быть, Ланской, намекая на их отношения, был в чем-то и прав.

— Так ты с Леной поговоришь, Ефим? Только учти, она очень переживает. Как, наверное, и все…

— Да нет, не все, — Якименко нахмурился и пригладил усы. — Есть некоторые… которые даже рады! Ну, из-за Лены, понимаете?

— Вполне! — щурясь от выглянувшего из-за туч солнца, кивнул Иван Павлович. — Ефим… ты сказал — некоторые? То есть, не один?

— Хо! Конечно же, не один! — Ефим раскатисто расхохотался, поправив прикрепленный на куртку красный пролетарский бант. — Леночка тут многим голову вскружила! Нет, девчонка-то она хорошая, правильная… Просто некоторые товарищи много о себе мнят!

— Интересно, кто? — как бы между прочим уточнил доктор. Он уже давно собирался об этом спросить, да все никак не мог уловить подходящий момент. И вот, наконец, такой момент представился.

— Да хоть Коноплев, Федька, — Якименко пожал плечами. — Ну, чернявый такой, на цыгана похож. Да вы, верно, видели… Тоже в Сормово, на завод. Профессии никакой толком нет — а туда же! Строит из себя рабочую косточку. К Лене, вон, подвалил — будьте нате! Только она его отшила. Как и Трегубовича.

— Кого?

— Трегубович, Антон, из Костромы. Станочник. Там у него с начальством что-то не срослось, вот он и подался в Сормово, — пояснил Ефим. — Хорошие станочники везде нужны! Но, Трегубович наш парень, рабочий! Хотя за Леночкой — да-а… Приглянулась она ему сильно… Да многим… Ладно, пойду я, Иван Павлович. Говорите, выступить? Ну, подумаю, чего ж. А за Леной — зайду.

Ланской уже дожидался меня невдалеке от капитанской каюты.

— Ну, где вы ходите, Иван Палыч? Договорились же!

Повернувшись, он постучал в дверь.

— Входите! — послышался суровый голос.

Обстановка внутри была спартанская. Обычная двухъярусная койка, небольшой диванчик, кресло, стол, этажерка с журналами и книгами. Какие-то лоции, справочники… На стене — барометр и две картины с парусниками.

— Садитесь, товарищи, — Буров кивнул на диван. — Приступим! Правда, не знаю толком, с чего начать…

— С причины, Степан Лукич, — скромно подсказал доктор. — Установим причину, гораздо легче будет убийцу искать.

— Если мы вообще его найти успеем, — мой коллега скептически усмехнулся.

— Да, если успеем… — капитан потеребил седые усы и резко вскинул голову. — Хорошо бы успеть!

Ну, ясно, что хорошо бы… И для отчета, и для мнения начальства… для всего хорошо.

— Понимаете, обидно мне, — вдруг пояснил Буров. — Очень обидно! На моем судне — и такое! Стыд! Вот и хотелось бы разобраться самому… Насколько время позволит.

— Кстати, а сколько у нас времени? — Ланской покусал усы. — Три дня? Неделя?

— Думаю, дней пять есть, — отозвался капитан. — Пока машина — ремонт. Потом в пути… Условия, сами видите, какие! Туман, быстро не пойдешь. Так что где-то так и выходит.

— Понятно, — Петр Савельевич хмыкнул и посмотрел в иллюминатор, на затянутое серыми облаками небо. — Значит, пять дней. Так, говорите, причины? Прямо ума не приложу…