— Имеете в виду Лену Уточкину?

Ланской ничего не ответил, лишь недобро прищурился, с этаким напускным цинизмом, словно бы Леночка была не журналисткой и вообще порядочной девушкой и комсомолкой, а какой-то феей разврата, упаси, Господи! Вот, зря он так…

— Для ухаживания за девушкой, уважаемый Петр Савельевич, нужно время, — скручивая самокрутку, негромко протянул капитан. — И для ревности — чтоб созрела — тоже. Или, полагаете, что все могло устроиться за день-другой?

— А почему бы и нет? — Ланской с деланным безразличием повел плечом. — Общество у нас на пароходе закрытое, свободного времени до черта! Чем еще и заняться-то, как не ухаживаниями? И этой вот самой ревностью! Тем более, девочка красивая… свободная…

Ну, далась ему Леночка!

— А я вот думаю, что машина и инженер — звенья одной цепи! — потер переносицу Иван Павлович. — Устроили диверсию, испортили машину. Американец взялся чинить…

Буров одобрительно покивал:

— Механик сказал — парень знающий, дельный…

— Вот! И я про то же, — продолжал доктор. — Может, поэтому его и убрали? Чтоб не помогал. И пропавший Николаев… А вдруг он никуда и не пропадал? Не сиганул в Волгу, а отсиживается где-то на пароходе? Имеет сообщников! Они его укрывают, помогают, кормят.

— Ну вы и скажете, Иван Павлович! При всем уважении…

Резко махнув рукою, Степан Лукич сунул в рот набитую махрой самокрутку и вытащил из кармана спички… Правда, не закурил, пожалел гостей — уж больно забористой была капитанская махорка.

— «Амазонка» не такое уж большое судно, — аккуратно положив самокрутку на стол, Буров скептически усмехнулся. — И народу нынче на ней мало — меньше сотни. Если б кто где скрывался — давно б обнаружили, доложили… Не-ет!

— Так, а если все же — сообщники? — не отставал доктор.

— Полагаете — из команды? — капитан скривился, как от зубной боли. — Вот уж вряд ли! Хотя… некоторых я и не знаю толком. Поговорю со старпомом и боцманом.

— По рации о поломке сообщили? — вдруг поинтересовался Ланской.

Степан Лукич потряс головой:

— Какая рация? Такие утесы кругом! А мощные радиостанции у нас лишь в Нижнем да в Ярославле! Далековато… На остальных пристанях — не на каждой! — мелочь, вот, как у нас.

— Так, может, послать кого с сообщением? — неожиданно предложил Петр Савельевич.

Капитан гулко расхохотался:

— На лодочке предлагаете? Или пешком? Так мы раньше него прибудем.

— Ах, ну, да, ну да, — заметно смутившись, Ланской потеребил бородку. — Я просто думаю — что еще сделать-то?

— А что тут думать? — поднявшись на ноги, Буров по-хозяйски прошелся по каюте. Его мощная фигура с широкими плечами и обветренное, с тяжелой челюстью, лицо, обрамленное седой бородою, невольно внушали уважение. — Починимся да пойдем потихоньку! А убийцу мы с вами будем искать… Осторожно и методично. Да-да, именно так!

В дверь неожиданно постучали. Вошел старший помощник в щегольском белом кителе, в котором частенько ходил, когда не был на вахте. Красивое — с узкими стрелочками-усиками — лицо его казалось несколько смущенным.

— Разрешите доложить, товарищ капитан? К вам делегация…

Буров удивленно вскинул брови:

— Кто-о?

— Товарищ Ермолин из профсоюза и с ним еще. Какая-то них к вам петиция…

— Что ж, пусть войдут!

Встав напротив дверей непоколебимой глыбою, капитан заложил руки за спину и искоса посмотрел на гостей:

— Я бы попросил вас чуть-чуть задержаться. Если конечно, можно…

— Да пожалуйста! — пожал плечами Ланской. — Обход мы уже провели, больных проведали. Так что — вполне… Даже интересно, что там у них за петиция?

— Входите, товарищи! — выглянув в коридор, старший помощник вежливо пригласил «делегатов» в каюту.

Первым, задрав подбородок и выпятив живот, вошел Ермолин, все в том же совеем полувоенном френче. Пухлое несколько обрюзгшее лицо его выражало уверенность в полном своем превосходстве и значимости. В руках товарищ Ермолин держал листок желтоватой бумаги с только что высохшими чернилами.

Следом за профсоюзным боссом показался круглолицый толстяк Лобзиков, тоже тот еще деятель! В сером своем пиджаке, галифе и крагах он выглядел весьма забавно, словно бы только что явился с какой-нибудь деревенской ярмарки.

Еще в делегаты взяли старичка интеллигента в длинном пальто и шляпе, и коренастого усача в черной тужурке, работника какого-то портового склада.

— Вот! — откашлявшись, недобро прищурился Ермолин. — Мы, так сказать, представители… А вот петиция! Прошу принять и дать четкий ответ как можно быстрее. Устно, а так же и письменно, в установленной советскими законами форме! Ибо мы — общественность — до глубины души возмущены всем происходящим.

Тут профсоюзник обернулся к своим за поддержкой:

— Верно, товарищи?

— Да-да, все верно! — наперебой загалдели вошедшие.

Ермолин приосанился и заважничал еще больше:

— Так что прошу, товарищ капитан!

— Что ж, глянем… — развернув петицию, Буров пробуравил ответственного товарища суровым взглядом потомственного волгаря. Настолько холодным и неприветливым, что показалось, будто в каюту ворвался промозглый ноябрьский ветер!

Ермолин невольно поежился…

— Сесть не предлагаю, сами видите — некуда… — еще раз оглядев делегацию, усмехнулся Степан Лукич. — Разрешите прочесть вслух?

— Как вам будет угодно.

— Товарищ старший помощник! Прошу… — капитан передал бумагу Мещерякову. — А то меня горло что-то хрипит… бывает…

— Петиция, — откашлявшись, глубоким баритоном зачитал старпом. — Мы, как представители пассажирского товарищества парохода «Амазонка» выражаем свое возмущение… свирепствующими на корабле опаснейшими болезнями… а так же равнодушным отношением к этому со стороны капитана, товарища Бурова… Кроме того, пароход вышел в рейс неподготовленным, что выразилось в поломке машины и затянувшемся надолго ремонте. Вызывает законные вопросы и смерть американского гражданина, так же случившаяся на «Амазонке»… Гхм.

Старпом снова откашлялся и продолжил:

— Мы, как представители пассажирской общественности, требуем следующего. Первое: немедленно починить машину. Второе: высадить всех опасно зараженных больных в ближайший фельдшерский пункт. Третье: как можно быстрее связаться по радио с портом Нижнего Новгорода и вызвать быстроходный катер для эвакуации пассажиров. Четвертое: запретить нахождение на палубе первого класса пассажиров из третьего, как возможных заразителей…

— Кого-кого? — не выдержал Иван Павлович.

Отвлекшись от чтения, Мещеряков недоуменно пожал плечами:

— Заразителей! Тут так написано.

Ермолин обдал доктора уничижительно-презрительным взглядом и оттопырил нижнюю губу, от чего стал сильно похожим на представителя выродившегося рода Габсбургов.

— Продолжайте, Аркадий