не нужна защита, казак, — сказала она с той самой интонацией, от которой у приказчиков подкашивались ноги. — Мне нужен был человек. Не партнёр, не охранник, не проситель. Человек, который видит меня. Не тело, не деньги Строгановых, не связи в приказах. Меня, мою душу.

Она коснулась ладонью моей щеки, медленно провела пальцами по коже.

— Ты был таким. Ты видел. И за это спасибо.

В эту ночь мы не говорили. Слова кончились, исчерпали себя, стали шелухой. Всё было сказано ещё во время трапезы. Остались только прикосновения, взгляды и то острое, пронзительное чувство конечности момента, которое делает всё ярче в сто крат. Мы прощались не как любовники, которые надеются на встречу, а как люди, провожающие друг друга на разные берега одной реки, где мостов не строят.

Утром она проводила меня до двери. Одетая, собранная, с идеальной причёской. Хозяйка медной, кожевенной и торговой горы.

Я переступил порог.

— Прощай, — сказала она просто. Дверь за моей спиной закрылась с глухим стуком, отрезая запах духов и тепла.

Я пошёл по коридору, сжимая кулаки так, что поломанные ногти впились в ладони. Хотелось обернуться. Хотелось вернуться, сказать что-то ещё, какую-то глупость.

Нельзя.

Оборачиваются те, кто сомневается. Я вышел на крыльцо в серое московское утро и зашагал к воротам, глядя только перед собой.

* * *

Время пришло.

Москва провожала нас погодой, под стать настроению. Небо висело низко, похожее на грязную овчину, сырую и дырявую. Снег, ещё вчера казавшийся крепким настом, за ночь превратился в рыхлую ноздреватую кашу, готовую в любой момент стать непролазным месивом. С крыш капало монотонно и гулко, словно огромный метроном отсчитывал последние минуты моего пребывания в столице.

За городскими воротами, на широком тракте, уже выстраивался наш караван. Вид у него был внушительный, почти военный.

Одиннадцать моих телег. Я лично расставлял их ещё с вечера. Порох — в голове колонны, селитру — в хвосте. Раздельно. Не дай бог искра, диверсия или дурак с трубкой — взлетит всё. А так хоть шанс будет. Телеги с фальконетами шли в центре, укрытые так, что со стороны казались просто возами с каким-то скарбом. В других частях колонны — свинец, ядра.

К ним пристроились шесть возов Елизаветы — высокие, крепкие, гружённые сукном да железом (на обмен и под заказ). Вокруг суетились возчики, проверяли упряжь, ругались, сплёвывали под ноги. Охрана — десятка два крепких мужиков с рогатинами и саблями — стояла в стороне, попыхивая трубками и оценивая предстоящий путь.

Двадцать человек охраны, мы с Бугаем и возчики. Целое мини-войско. С такой силой можно не просто от волков отбиваться, но и небольшую татарскую ватагу размотать.

Я оглядел строй. Елизаветы нигде не было.

Я знал в глубине души, что её не будет. Мы уже попрощались. Публичные проводы с платочками и слезами на глазах возчиков и охраны были бы невыносимы. Для меня. И унизительны для неё. Она подарила мне этот последний подарок — своё отсутствие. Чистый разрыв, без лишних «на дорожку».

Бугай возвышался над толпой, сидя на своём крепком мерине. Десятник был при полном параде: кольчуга под зипуном чуть поблескивала, у левого стремени висела сабля, справа — страшный клевец, за поясом торчала рукоять ножа. Он выглядел так, будто собрался не в обоз, а брать штурмом Царьград. Впрочем, дорога через Дикое Поле — это и есть война. Только тихая. До поры до времени.

Он поймал мой взгляд и молча кивнул. Готов.

Я подошёл к Гнедому. Конь всхрапнул, переступил ногами, кося на меня тёмным глазом. Он застоялся в столичной конюшне, отъелся на казённом овсе и теперь рвался в дело. Шкура лоснилась, тот самый шрам на крупе давно затянулся белёсой полоской, почти скрытой шерстью.

Я вдел ногу в стремя, взлетел в седло. Привычное ощущение живой, горячей силы под собой мгновенно разогнало остатки утренней хандры. Мир изменился. С высоты седла всё казалось проще, понятнее. Здесь я был не интриганом, не любовником, не просителем. Я был есаулом. Ответственным командиром большого обоза.

Московские драки в тёмных переулках? Высокомерие и козни местных чиновников? Подбитый глаз и треснувшие рёбра на подворье у Фомы? Душераздирающий финал любовного романа с одной из великолепнейших девушек в моей жизни?

Не «сахарная» Москва?

Хммм… Возможно… Но тогда ведь я ещё не подозревал, какой адский кошмар ждёт меня впереди.

Глава 8

Я оглянулся на длинную змею обоза. Возчики замерли, ожидая команды.

— Трогай! — гаркнул я так, что вороны сорвались с придорожных вётел.

Кнуты щёлкнули. Оси скрипнули, протяжно и жалобно, врезаясь в подтаявший снег. Кони напряглись, с храпом подаваясь вперёд. Обоз, лязгнув и дрогнув, медленно пополз на юг.

Лошади хрустели настом, колёса чавкали в грязи. Движение началось.

Мы удалялись от города. Сначала Москва нависала над нами стенами Земляного города, давила куполами и башнями. Потом превратилась в зубчатый силуэт на фоне серого неба. Потом стала просто дымным пятном на горизонте.

Я ехал в голове колонны и не оглядывался.

С каждым поворотом колеса, с каждой верстой, пройденной по раскисшему тракту, шум столицы, её интриги и скандалы, шепотки в кулуарах, чернильные пальцы подьячих, запах духов Елизаветы и вонь завсегдатаев местных харчевен — всё это стиралось, растворялось в сером мареве позади.

В голове наступала тишина. Благословенная пустота. Та самая, что приходит после долгой, изматывающей болезни или затяжного боя, когда ты просто выжил и идёшь дальше. Мысли укладывались в ровные ряды, как пули в лядунке.

Впереди был Дон. Острог. Работа. И быт, конечно.

Я ехал молча, слушая скрип обоза и чувствуя, как холодный ветер выдувает из меня последние остатки московской жизни.

* * *

Первая неделя пути напоминала не военный поход, а изощрённую пытку грязью. Распутица вступила в свои права, превратив дороги в чавкающее месиво, которое засасывало всё, что имело неосторожность коснуться поверхности.

Телеги вязли по самые ступицы. Колёса, облепленные жирным чернозёмом вперемешку с подтаявшим снегом, становились похожими на мельничные жернова. Лошади хрипели, выбиваясь из сил, их бока ходили ходуном, а пар из ноздрей валил такой густой, что в нём можно было вешать топор. Возчики, остервеневшие от бесконечных остановок, матерились так виртуозно, что, казалось, сама грязь должна была высохнуть от стыда, но она лишь хлюпала в ответ, поглощая очередное усилие.

Мы ползли со скоростью больной черепахи. Верста за верстой, час за часом. Монотонная борьба с землёй, которая не хотела отпускать нас на юг.

Я ехал верхом, то и дело спешиваясь, чтобы помочь