сторонам. Охрана ощетинилась стволами. Я чувствовал, как по спине течёт холодный пот, несмотря на прохладный вечер. Шесть всадников — это не угроза для двадцати с лишним вооружённых мужиков.

Но это может быть лишь передовой дозор большой орды…

Глава 9

Однако…

… горизонт оставался чистым. Никаких клубов пыли, никаких сигнальных костров.

Вскоре, когда солнце коснулось земли, всадники вдруг синхронно развернули коней и рысью ушли за пологий холм. Исчезли так же внезапно, как и появились.

Я выдохнул, но пальцы на поводьях разжал не сразу.

— Ушли? — спросил Бугай, возвращаясь в строй.

— Ушли. Решили, что мы им не по зубам. Или пошли за подмогой. Или на доклад.

Ермолай с группой тоже вернулись в строй.

Вечером мы встали лагерем в излучине пересохшей речки. Место удобное — с трёх сторон прикрыто оврагом, с четвёртой выставили телеги.

Ночи в степи по весне ещё дышат холодом. Земля, не прогревшаяся за день, отдаёт стылую сырость, пробирающую до костей. Приходилось жечь большие костры — кизяк и плавник, собранный по берегам, горели жарко, но дымно.

Я сидел у огня, закутавшись в тулуп, смотрел на пляшущие языки пламени и размышлял.

Жизнь непредсказуема — я снова и снова возвращался к этой мысли.

Ещё недавно я сидел в своём Тихоновском остроге простым казаком. Потом проявил себя и стал есаулом, вторым человеком после атамана, зная каждый частокол, каждый саманный кирпич, каждого казака по имени. Там всё стало понятно: враг — степь, служба — караул, жизнь — как заведено.

А потом Москва. Приказы, боярские интриги, грязные переулки. Там меня пытались давить, как клопа. Чужой город, чужие люди, чужие правила.

И всё же я выстоял, снова заслужил уважение сильных мира сего.

Теперь вот я сижу посреди Дикого Поля. За моей спиной обоз — порох, свинец, ядра, пушки. Хватит, чтобы разнести крепость или поднять на дыбы половину степи.

И люди.

Десятки суровых мужиков. Кто-то из них старше меня дорогами и драками. Поначалу был скепсис. И всё же теперь все смотрят на меня, ждут, куда я поверну поводья. Полагаются на мои решения.

Я не покупал их серебром. Я купил их уверенностью. Тем, что знаю, что делаю и куда веду. Тем, что доведу. В степи этого более чем достаточно.

Бугай подсел рядом, протягивая руки к огню. Его лицо, грубое, обветренное, в отсветах пламени казалось высеченным из камня.

— Батя, — прогудел он тихо, чтоб не слышали остальные. — Я вот всё думаю… Ты ведь их всех там, в Москве, вокруг пальца обвёл. И дьяков этих чернильных, и стольника Голицына, и бабу ту купеческую, Елизавету… Ты ж их всех купил. Только не за серебро, а за слова.

Он повернул голову, глядя на меня с детским любопытством.

— Как ты это делаешь? Ведь ты им воздух продал — одни обещания. А они тебе — порох, свинец, защиту. Ты словом владеешь ловчее, чем Ерофей молотом и наковальней. Колдовство какое, право слово.

Я усмехнулся, подбрасывая в костёр сухую ветку.

— Никакого колдовства, Бугай. И не обман это.

— А что тогда?

— Убеждение. Понимаешь… Люди ведь — каждый о себе печётся. Все до единого. Дьяку плевать на острог, ему важно, чтоб казна не пустела и чтоб его задница в тепле была. Стольнику важно влияние и чтобы все ему были должны. Елизавете — прибыль и безопасность торгового пути. Я не обманывал. Я просто показал каждому из них то, что они хотели увидеть. Я показал им их собственную выгоду, только завернул её в наш интерес.

Бугай почесал затылок, сдвинув шапку на лоб.

— Выгода, значит… Получается, ты как купец на торгу: каждому своё показываешь — и всякий думает, что выторговал лучшее.

— Вроде того. Это называется… — я запнулся, подыскивая слова попроще. — Умение людьми править, брат. И рассудок. Если хочешь, чтобы человек сделал то, что тебе нужно, сделай так, чтобы он сам этого захотел.

Десятник хмыкнул, качая головой.

— Мудрёно говоришь. Но дело работает, спорить не буду. Порох-то вот он, в бочках лежит. Значит, правильные слова. Ладно, пойду коней проверю перед сном. А ты поспи, батя. Завтра переход долгий.

Он хлопнул меня по плечу свой лапищей и растворился в темноте, ступая мягко, по-кошачьи.

Я лёг на расстеленную попону, закинул руки за голову.

Над степью висело небо.

Не то блёклое, затянутое дымом и испарениями небо, что над Москвой. Здесь звёзды были огромными, яростными, живыми. Млечный Путь перепоясывал небосвод сияющей рекой, такой близкой, что, казалось, протяни руку — и зачерпнёшь горсть звёздной пыли.

От этой чистоты и бездонности на душе становилось легче. Жизненные штормы, что я встречал на своём пути — всё это казалось мелким, незначительным перед лицом этой вечной бездны.

До Тихоновского оставалось всего ничего. Примерно неделя пути, если без приключений.

Я почти дома.

Я закрыл глаза, и перед внутренним взором всплыло лицо Беллы. Тёмные глаза, разлёт бровей, запах дыма и полыни в волосах.

Она ждёт.

Я везу ей не просто подарки. Я везу ей обещание, которое сдержал. Я возвращаюсь живым. Целым. И я везу силу, которая защитит наш дом. Порох. Свинец. Пушки.

А то, что осталось в Москве… то, что было с Елизаветой…

Пусть это останется платой за переправу. Данью, которую берёт большой город с того, кто осмелился в нём выжить.

— Я везу порох, — прошептал я в звёздное небо. — А остальное решим потом.

Сон навалился мгновенно, тёмный и глубокий, без сновидений. Степь баюкала меня, как родного сына, вернувшегося из дальних странствий.

* * *

Мир взорвался не звуком, а толчком.

Жёсткая рука тряхнула меня за плечо, вырывая из вязкой, без сновидений, темноты. Я дёрнулся, инстинктивно хватаясь за рукоять ножа, который лежал под головой вместо подушки, но знакомый сиплый шёпот остановил движение.

— Тише, батя. Это я.

Бугай.

Я открыл глаза. Вокруг царила предрассветная мгла, густая и плотная, как войлок. Костры давно прогорели, превратившись в серые пятна золы, подёрнутые инеем. Лагерь спал. Только храп возчиков да редкое фырканье лошадей нарушали тишину степи.

— Чего тебе? — прохрипел я, садясь. Рёбра привычно отозвались тупой ноющей болью, но я отмахнулся от неё, как от назойливой мухи.

— Дозорные вернулись. Загнанные, кони в мыле. Беда, батя.

Сон слетел мгновенно, будто меня окатили ледяной водой из проруби. Я натянул сапоги, не попадая сразу в голенище, и выскочил из-под навеса телеги.

Они стояли у коновязи. Двое из числа бойцов Лизы. Вид у них был такой, словно они только что вылезли из