— А вот это не ваше дело, — ледяным тоном произнёс я.

Судя по реакции собеседника, проняло его до костей. Куликов мгновенно побледнел, а бокал в его руках предательски звякнул льдом о стенки.

— Простите, я не собирался лезть к вам в душу. Возможно, я ошибся и эта беседа может в любую секунду стать для меня последней. Позвольте объясниться… Я… Я это к тому, что вы, пожалуй, единственный, кто болеет не о глубине собственного кармана, а переживает за чистоту души. Поймите, вы не единственный, чью жизнь корпорации сломали через колено. Для них мы — всего лишь средство. Ресурс для достижения их целей. Сколько ещё детей должно пройти через их руки, чтобы общественность наконец заговорила? Мне нечего терять, я лишь хочу рассказать вашу историю людям.

— Вы ведь понимаете, что я не… — начал было я, но внезапно осёкся.

Некоторое время я сверлил Вениамина взглядом, прикидывая собственные шансы на дальнейшую жизнь. Своей смертью я всё равно не умру. Такие, как я, не выходят в отставку по возрасту. У меня нет близких, нет друзей. Только работа и вечная игра в прятки на грани фола.

Нет, я не жалею о том, что всё сложилось именно так. У меня нет обиды на моих нанимателей. Я не ищу оправдания своим грехам, слишком много их у меня накопилось. Как знать, вдруг это мой единственный шанс на исповедь? Тем более я как никто другой смогу гарантировать её тайну.

— Пожалуй, вы правы, — медленно, словно пробуя каждое слово на вкус, произнёс я. — Я принимаю ваше предложение. Но на моих условиях.

— Всё что пожелаете. — Куликов изобразил лёгкий поклон.

— Режим тишины, — отдал я короткую команду, и моя квартира моментально превратилась в непроницаемый куб. Теперь без моего ведома отсюда не выйдет ни один сигнал.

Тень разочарования на лице Вениамина я уловил сразу. Видимо, он собирался писать нашу беседу в облако. Но я лишил его этой возможности. А заодно оставил последнюю волю за собой. Даже рассказав свою историю, я в любой момент смогу обратить её в звенящую тишину.

Уже не таясь, я вытянул на свет оружие и жестом указал гостю на кресло. Сам уселся напротив, а пистолет положил рядом, намекая, что без колебаний оборву свой рассказ, если мне что-то не понравится.

* * *

Моя история началась задолго до этой встречи. Я жил на суровой безжизненной планете с бездушным цифровым названием S-118/35. Нас окружали лишь камни, радиация и смерть. Днем температура на поверхности достигала ста пятидесяти градусов, а ночью опускалась до минус восьмидесяти. Но для нас она — единственный способ увидеть завтрашний день.

Словно крысы, мы ютились в тёмных тоннелях, выгребая жалкие остатки палладия из опустевших жил, что тянулись в недрах планеты, уходя на сотни метров в глубину. Толщи грунта и камней над головой защищали нас от безжалостной радиации, нивелируя перепады температур. Жалкие остатки базы позволяли дышать, а редкие торговцы не давали сдохнуть от голода.

Все, кто мог и хотел покинуть это забытое богом место, уже давно улетели. Остались лишь те, кому нет разницы, где его настигнет костлявая. Или такие, как мы, дети погибших шахтёров. Те, до кого никому не было дела.

— Шевелитесь, щенки! — рявкнул мастер. — Если до конца смены не наберёте норму, останетесь без жратвы.

Его широкоплечая тень нависла над нами. Строгий взгляд упёрся в кучу, которая, казалось, совсем не хотела убывать. Мой напарник, Мишка Косой, быстро перебирал ловкими пальцами острые камни, безжалостно отбрасывая бесполезный хлам. Наша задача — перерабатывать бой, выискивая то, что пропустили старшие. Крохотные, тускло блестящие вкрапления в сером камне — вот то, что мы ищем.

Наконец в мои руки попался именно такой. Я тут же поднёс к нему сканер, фиксируя процент содержания полезной руды. На дисплее высветилась цифра в четыре грамма — и камень тут же полетел в кузов вагонетки. Автоматика суммировала общий вес, и на борту вспыхнул зелёный индикатор. Всё, норма выполнена, а значит, ужину быть.

Мастер лишь хмыкнул и, заложив руки за спину, отправился дальше, проверять следующий пост подопечных.

— И кому сдалась эта его норма? — почти шёпотом произнёс Мишка. — Торговцев уже вторую неделю не видно.

Крепкий жилистый пацан с крючковатым носом. Его левый глаз часто жил своей жизнью, игнорируя волю хозяина. За что он и получил свою кличку. Давно, когда наша планета была популярна, а в шахтах кипела жизнь, этот недуг могли вылечить одним нажатием клавиши. Но сейчас нашей колонии это не по карману. Связи нет, а без подключения к общим медицинским базам капсулы превратились в бесполезный хлам.

— Прилетят, — буркнул я, по инерции продолжая перебирать камни.

— Всё, бросай. — Друг ударил меня по рукам. — Сделаешь сверх нормы — нам всем из-за тебя план повысят. Валим на базу, у меня уже кислород заканчивается.

Поднявшись с пола, я немного покрутился на месте, разгоняя застоявшуюся кровь. Спина горела огнём, а ноги казались ватными. Ещё бы. Шутка ли — двенадцатичасовая смена? Даже для молодого организма это серьёзное испытание. Приходится всё время сидеть в скрюченной позе, внимательно перебирая осколки руды. И это не прихоть, а единственный способ заработать на жизнь, притом для всей колонии. От того, как много палладия ляжет в трюм баржи, зависит количество продуктов и медикаментов, которые сбросят нам жадные торговцы.

Я посмотрел на датчик и убедился, что мой кислород тоже ушёл в жёлтую зону. Мишка прав, пора возвращаться, чтобы завтра снова перебирать эти чёртовы камни. И так каждый день, без выходных.

Да и что это значит — день? Время, когда в колонии включается свет? Когда гудок провозглашает начало смены? А если кто-то забудет опустить рубильник, если прожекторы не вспыхнут? Как тогда понять, что наступил новый день? Вся наша жизнь — сплошные камни. Серые, безжизненные, бездушные, как и вся эта чёртова планета.

Провонявшие чужим и собственным потом скафандры. Сколько раз мне приходилось его латать, я уже и не вспомню. Но от его герметичности зависит моя жизнь. Правда, если к нему внимательно присмотреться, вряд ли получится отыскать хоть одно живое место без латки. Увы, но напитать шахты кислородом мы не можем. Его едва хватает, чтобы поддерживать жизнь городка.

— Давай сбежим? — внезапно для себя самого предложил я.

— Что? — Из-под