Опять же, как я уже сказал, я не имею никакого морального права судить поступки этого осознающего свою вину отца, так какого хрена я ТАК себя повёл?

Странно. Понимая все и осознавая, я при этом почему-то ничего с собой поделать не мог. Дулся и правда как дите малое и сам же от этого страдал. Сюрреализм какой-то.

Неизвестно, до чего додумался бы и что надумал, но работа отвлекла.

Несмотря на то, что вставать мне было рано, и я оставался прикованным к постели, пришлось вникать в дела, связанные с формированием переселенческого обоза, решать уйму разнообразных вопросов и даже ломать голову над порядком движения этого самого обоза.

В общем, грустить и думать об отце было некогда, и это хорошо, а ещё лучше стало, когда он отбыл в свою Москву, и раздражитель, что называется, исчез.

Смешно, но с отъездом отца и моих казаков выздоровление вдруг пошло семимильными шагами. Казалось, организму надоело хворать, и он будто от спячки очнулся, стремительно приводя себя в порядок.

Мне даже в голову невольная мысль пришла на тему актуальности поговорки, что все болезни от нервов. Иначе объяснить происходящее сложно.

Как бы там ни было, а уже через неделю после расставания с отцом я вполне уверенно стоял на ногах. Не бегал, ходил медленно, как улитка, но сам, без посторонней помощи, и, главное, раны почти затянулись и беспокоили не то чтобы сильно.

Будто желая поддержать меня в стремлении побыстрее выздороветь, начали мало-помалу приходить в себя и тяжело раненые соратники, благодаря чему у меня появилась надежда всё-таки успеть уйти в Москву водой.

На самом деле изначально отец, оставляя здесь струги, сам слабо верил, что я встану на ноги до начала морозов, и предусмотрел возможность путешествовать зимой. По крайней мере, договорился с оставшимся здесь за главного воеводой, что тот при необходимости поможет нам снарядить обоз и обеспечит всем необходимым, но это не пригодилось.

Ещё через неделю, ближе к концу октября, я решился отправиться в путь.

На самом деле риск не успеть добраться до цели до морозов и застрять в пути где-нибудь в самом неподходящем месте был, но и шансы успеть были немалые, поэтому я решил отправиться в путь, тем более, что причина уйти как можно скорее нарисовалась, откуда не ждал.

В какой-то момент, когда я начал более-менее уверенно стоять на ногах, мне захотелось посетить и посмотреть Казань, а то стыдно сказать: в осаде вроде как, пусть и косвенно, участвовал, а города в принципе не видел.

В общем, во время этой прогулки верхами в сопровождении отряда отцовских боевых холопов под копыта лошади, на которой я передвигался, неожиданно кинулся молодой одоспешенный воин. Не кинулся, тут я малость утрирую, а вышел наперерез и, остановившись перед мордой лошади, согнулся в глубоком поклоне.

Сопровождающие меня воины тут же попытались оградить меня от этого человека, но я не позволил, велев им умерить прыть, и спросил этого, судя по всему воина, чего ему надо и зачем он лезет под копыта лошади. От его ответа я слегка потерялся и завис.

Оказывается, этот воин участвовал в нападении на наш обоз, во время отражения которого я был ранен. Он командовал сотней бойцов и сейчас, увидев меня, просил взять его вместе с подчиненными ему людьми на службу.

Для него якобы будет большой честью служить под началом такого славного военачальника, как я, и он сам лично был свидетелем, как я дрался с несопоставимо более сильным противником и выстоял там, где выжить, по его мнению, было невозможно.

В общем, этот, по сути, молодой ещё парень пел мне дифирамбы, смотрел на меня взором горящим и обещал, что служить будет не на страх, а на совесть.

Говоря по правде, я настолько охренел от такого захода, что в первое мгновение реально растерялся. Только спустя какое-то время пришел в себя и начал задавать вопросы, что, как и, главное, почему.

Оказывается, этот, как выяснилось, княжич по имени Азат Сафарбей не хочет служить, дословно, «предателям» и в связи с гибелью непосредственного начальства ищет себе нового сюзерена. Под рукой у этого юноши находится старинный, но слегка захиревший род, а говоря попросту, большая сотня воинов и около полутысячи некомбатантов, ремесленников, пастухов, женщин и детей.

На моё замечание, что он, дескать, обратился к простому казаку, тот фыркнул и ответил, что здесь уже всем достоверно известно, что я княжеский сын. Более того, все тут точно знают, что царь решил наградить меня за мой подвиг княжеским титулом, поэтому ему не зазорно будет служить мне верой и правдой, тем более что всем известно: земли у меня, чтобы нашлось место для его рода, более чем достаточно.

Удивил он меня и в некоторой степени даже поразил. Кстати сказать, судя по всему, о будущей царской награде, похоже, знают все, кроме меня, потому что сотник, командующий боевыми холопами, тут же подтвердил, что слухи о моем награждении именно княжеским титулом ходят уже давно.

В общем, выбил меня этот княжич из колеи и заставил не на шутку задуматься. С одной стороны, люди мне нужны и даже не особо важно, что это татары, но с другой стороны, не очень понятно, как к этому отнесутся казаки. И главное, не очень бы мне хотелось создавать себе головную боль в будущем, связанную с наличием на моих землях мусульман.

Немного подумав, я вспомнил, что после завоевания Казани вроде как достаточно много татар перешли в христианство, и смена веры не вызывала у них особого неприятия. Я ещё поразмышлял и в конце концов спросил, предварительно пояснив некоторые расклады:

— Видишь ли, Азат, мне, говоря по правде, люди нужны, тем более умеющие воевать в степи, но есть проблема. Я не готов поселить на своей земле мусульман, просто потому что в будущем это чревато большой головной болью. Но это только первое препятствие, есть и ещё одно. Земли, где я живу, находятся под рукой войска донского, соответственно, воины, которые там будут жить, могут быть только казаками и никак иначе. Говоря проще, я могу взять тебя под свою руку только в случае смены тобой и людей твоего рода веры на христианскую и при условии, что вы согласитесь жить казачьим укладом.

Тут уже надолго задумался княжич, и его ответ меня удивил чуть ли не больше, чем изначальная просьба принять его на службу.

— Сменить веру можно, тут я и за своих людей могу сказать, что против никто не будет. Другое