был на мостике, зайти к себе не успев. Стоял, заложив руки за спину, смотрел на тёмную воду. Увидев Петрова и Ермолину, нахмурился.

— Опять вы, Анастасия Ивановна? Я же сказал — ваш муж здоров. Он притворяется. Еще и Ивана Павловича привлекли!

— Ничего он не притворяется! — Анастасия Ивановна даже подпрыгнула от возмущения. — Он там умирает, а вы…

— Не умирает, — отрезал Буров. — Я знаю этих профсоюзных деятелей. Чуть что — сразу в постель. Страдальцы, чтоб им пусто было!

Иван Павлович поднял руку, останавливая обоих.

— Степан Лукич, я понимаю ваше недоверие, — сказал он ровно. — Но я, как врач, не могу отказать в осмотре, если человек жалуется на боль. Даже если я считаю, что это симуляция.

— Считаете? — Буров усмехнулся.

— Считаю, — честно ответил Петров. — Но я могу и ошибаться. А если я ошибусь, а он потом умрёт от какого-нибудь заворота кишок — кто будет отвечать? Вы? Я?

Капитан помолчал, пожевал ус.

— Хитро, — сказал он наконец. — С одной стороны — идёте против меня. С другой — прикрываетесь врачебной этикой.

— Я не против вас, Степан Лукич. Я за правду. Если Ермолин симулирует — я вам скажу. Если нет — помогу.

Буров вздохнул, потёр переносицу.

— Ладно, — сказал он. — Идёмте. Но если он притворяется — я его в тот же холодный склад посажу, вместе с американцем. Пусть там ночует.

Ермолина испуганно ахнула, прижала болонку крепче, но промолчала.

Они спустились с мостика, прошли по палубе, потом вниз, по узкому коридору к месту, где держали арестованных. Курительный салон был заперт на ключ. У двери стоял матрос.

— Открывай, — велел Буров.

Дверь со скрипом отворилась. Внутри горела одна тусклая лампа, было накурено, пахло табаком, потом и какой-то кислятиной.

Ермолин лежал на диване — толстый, бледный, в расстёгнутом френче. Глаза закрыты, губы сжаты. На лбу — крупные капли пота. Он охал, дышал тяжело, с каким-то свистом.

— Вот, — сказал Буров, кивая на него. — Полюбуйтесь. Каков актер! Такой талант пропадает!

Иван Павлович подошёл ближе, присел на корточки у дивана, на котором лежал Ермолин.

— Николай Николаевич, — тихо сказал доктор, — вы меня слышите?

Ермолин приоткрыл глаза — мутные, болезненные.

— А? Что? — прошептал он. — Болит… доктор. Очень болит. Невмоготу! Хоть бы таблеточку какую, или порошок.

— Где именно болит?

Толстяк слабо повёл рукой и положил её на правую нижнюю часть живота. Даже сквозь одежду было видно, как напряжены мышцы в этом месте.

Иван Павлович осторожно, кончиками пальцев, начал осмотр. Кожа была горячей — явно повышенная температура. Он надавил на правую подвздошную область — Ермолин охнул, дёрнулся, попытался отодвинуться.

— Больно? — переспросил Петров.

— Ой, больно, — простонал пассажир. — Не трогайте, доктор, ради Бога. Не мучайте. Таблеточку бы…

— А если резко убрать руку?

Иван Павлович надавил снова, подождал секунду и резко отдёрнул пальцы. Ермолин вскрикнул.

— Твою мать… — совсем тихо выдохнул Иван Павлович. — Только не сейчас…

Симптом Щёткина-Блюмберга положительный. Классический признак раздражения брюшины.

— А теперь лягте на левый бок, — попросил доктор.

С помощью Бурова они перевернули стонущего Ермолина. Петров постучал по правому боку — тимпанит. Потом положил ладонь и резко надавил — боль усилилась. Симптом Ровзинга тоже подтвердился.

Иван Павлович попросил больного поднять правую ногу — Ермолин застонал, но поднял, согнув в колене. Петров резко разогнул её — боль отозвалась в правой подвздошной области. Симптом Ситковского тоже положительный.

Иван Павлович с трудом сдержался, чтобы не выругаться. Выпрямился, вытер пот со лба.

— Степан Лукич, — обратился он к капитану, — у вашего арестанта острый аппендицит.

— Что? — Буров нахмурился. — Точно?

— Абсолютно точно. Симптомы все налицо. Температура, напряжение мышц, боль, положительные симптомы раздражения брюшины. Если его не оперировать в ближайшие часы — начнётся перитонит. Тогда, извините, даже в Нижнем не спасут.

Ермолина, сидевшая у двери, вдруг завыла, прижимая болонку к груди.

— Ой, горе-то какое! Ой, я же говорила! Ой, муженька мой, страдалец!

— Тише вы! — прикрикнул на неё Буров. — Не истерите.

Он подошёл к дивану, посмотрел на бледного, стонущего Ермолина, потом на Петрова.

— Что же теперь делать? — спросил он тихо.

— Оперировать, — ответил Иван Павлович. — Другого выхода нет.

— Оперировать? — капитан крякнул. — Здесь? На пароходе? Где? В столовой? В курилке?

— В любом чистом месте, где есть свет и можно постелить клеёнку. Но времени у нас нет, Степан Лукич. Часа два-три, не больше. Дальше только хуже будет.

Он повернулся к Бурову, заглянул ему в глаза.

— Я понимаю, это безумие. Но выхода нет. Отправить его на берег на лодке — ночью, в темноте, в холоде — это значит погубить его окончательно. Качка, переохлаждение, повреждение аппендикса при транспортировке… Он не доедет до ближайшего фельдшерского пункта.

— А вы ручаетесь, что он выживет после операции здесь? — спросил Буров помолчав.

— Нет, — честно ответил Петров. — Но шанс есть. А так — нет никакого.

Капитан помялся, потом махнул рукой.

— И какой у меня выбор? — грустно улыбнулся капитан. — Никакого! Я конечно извиняюсь, Иван Павлович, но может все-таки ошиблись? Может, его так с простокваши пучит? Вон какое брюхо отрастил!

Иван Павлович вышел в коридор, окликнул вахтенного матроса.

— Бегом к доктору Ланскому в каюту. Скажите — срочно, нужна помощь. Операция.

Матрос кинулся исполнять.

Через десять минут Ланской, зевающий, в помятой пижаме под халатом, уже стоял над Ермолиным, проводя собственный осмотр.

— Пётр Савельевич, ваше мнение? — спросил Петров, хотя уже знал ответ.

Ланской надавил, отпустил, выслушал живот фонендоскопом, постучал.

— Аппендицит, — сказал он коротко. — Острый. Сомнений нет.

— Нужна операция.

— Где? — Ланской огляделся. — В этом курятнике? Здесь же грязно, свет плохой, инструментов нет…

— А они есть в медкабинете, — сказал Петров. — Клеёнку принесём из столовой. Стол — в той же столовой. Лампы — натаскаем из всех кают. Иголки, шовный материал… нитки, в конце концов.

Ланской усмехнулся.

— Ну, вы оптимист, Иван Павлович.

— Реалист, — поправил Петров. — В санитарном поезде и не в таких условиях делали операции. Времени в обрез.

Он обернулся к капитану.

— Степан Лукич, нужна ваша помощь. Первое —