освободить столовую или салон. Лучше салон — он больше, там окна, будет свет. Второе — найти чистые простыни, клеёнку, полотенца. Третье — всех посторонних оттуда убрать и никого не пускать, кроме нас и одной санитарки.

— Санитарки? — переспросил Буров. — Где ж я вам санитарку на ночь глядя?

— Лена Уточкина поможет, — сказал Петров. — Она девушка смелая, в операционной работала? Работала.

— А если не согласится?

— Думаю, согласится.

Буров вздохнул, почесал затылок.

— Ладно, — сказал он. — Иду распоряжаться.

Он вышел. Ланской покачал головой, зашептал:

— Иван Павлович, вы в своём уме? Оперировать аппендицит на пароходе, при керосиновых лампах, без нормального наркоза, без антибиотиков, без ассистента… Это же…

— Я знаю, — перебил Петров. — Но если не мы, то кто? Если не сейчас, то когда?

Ланской не ответил.

Иван Павлович подошёл к дивану, где лежал Ермолин, взял его за руку.

— Николай Николаевич, — сказал он спокойно, почти ласково. — Мы будем вас оперировать. Вы не бойтесь. Я опытный хирург, в войну работал в полевых госпиталях. Ваша Анастасия Ивановна будет рядом. Всё будет хорошо. Слышите?

Ермолин открыл глаза, посмотрел на него с надеждой и ужасом.

— Слышу, — прошептал он. — Только не дайте мне умереть, доктор. Ради Бога.

— Не дадим, — твёрдо сказал Иван Павлович.

И вышел готовить салон к операции.

Глава 11

Капитанский мостик был пуст — Буров ушёл распоряжаться. Иван Павлович стоял у фальшборта, смотрел на чёрную воду, которая чуть колыхалась за бортом. Ночь была холодная, беззвёздная. Пароход покачивало на сонной волне. Волнение. Да, оно самое. Словно в первый раз. Впрочем, в таких условиях и в самом деле в первый раз. Опасно. Слишком опасно. Но как иначе? Да, риск. Поэтому нужно все сделать максимально хорошо. Право на ошибку нет.

— Доктор, — раздался голос за спиной.

Иван Павлович обернулся. Лена стояла на нижней ступеньке трапа, кутаясь в телогрейку. Лицо её было бледным, под глазами залегли тени, но держалась она прямо.

— Лена… — произнес Иван Павлович и затих, не зная с чего начать.

— Мне уже сказали. Аппендицит, — ответила девушка. — Вам нужна помощь.

— Да, — кивнул Петров. — Лена, вы когда-нибудь ассистировали на операциях?

— На фронте, — ответила она. — Я санитаркой была. В полевом госпитале. Там… там всякое бывало.

Она замолчала, глядя куда-то в сторону, в темноту. Иван Павлович не торопил.

— Хирург у нас был, старый, — продолжила она чуть тише. — Он проводил операции. Я только инструменты подавала. А он резал.

Она перевела дыхание, посмотрела на Петрова.

— Только я думала, что уже никогда… Не вернусь к этому. А вот…

— Вы справитесь? — спросил он тихо.

Лена помолчала, потом твёрдо сказала:

— Должна.

Иван Павлович сжал её плечо.

— Идёмте. Нужно собрать инструменты.

В медкабинете их уже ждал Ланской — хмурый, сосредоточенный, в белом халате поверх пижамы. Он успел зажечь все лампы, какие нашёл, и теперь каюта была залита неровным, жёлтым светом.

— Вот наше хозяйство, — сказал Ланской, кивнув на открытый шкаф. — Скальпели — три штуки, один старый, но точить пробовал — режет. Зажимов — штук пять, иглодержатель один, ножницы — есть. Иглы — хирургические, три штуки. Шовного материала — кетгут, одна катушка. Мало.

— Кетгута хватит на один разрез, — сказал Иван Павлович, перебирая инструменты. — Нитки у портных есть? У стюардов?

— Спросил уже, — Ланской кивнул. — Есть шёлк и хлопок. Но они не стерильные.

— Прокипятим. В котле на камбузе, — Петров отложил зажимы, проверил замки. — Иглы портновские? Прямые или изогнутые?

— Прямые. Но тонкие, острые. Ткань держат хорошо.

— Для мышц не годятся. Но для кожи — сойдут. — Иван Павлович повернулся к Лене. — Лена, сходите на камбуз, попросите у кока две кастрюли кипятка. Одну — для инструментов, вторую — для салфеток. Салфетки — из простыней, нарежьте квадратами. Белые, чистые. И полотенца. Чистые. Поняли?

— Поняла, — кивнула она и выбежала.

Ланской проводил её взглядом, покачал головой.

— Девчонка… Боится, а держится. С характером. Думаете справится?

— Справится, — кивнул Иван Павлович, не поднимая глаз. Он раскладывал инструменты на стерильной простыне — так, чтобы всё было под рукой.

— Иван Павлович, — тихо сказал Ланской, — вы уверены, что мы справимся? Я, честно говоря, не резал много лет. А вы? Вы же…

— Я оперировал, Пётр Савельевич, — перебил Петров. Чуть жестче с нажимом произнес: — Мы справимся. Должны справиться.

Ланской потёр переносицу, ничего не ответил.

Лена вернулась через десять минут, запыхавшись.

— Кок кипятит воду. Сказал, через четверть часа будет. Простыни дал, три штуки. И полотенца.

— Молодец, — Петров взял простыни, протянул ей и Ланскому. — Рвём на салфетки. Квадратами. Руками, без ножниц — чтобы края не осыпались.

Работали молча.

— Инструменты, — Ланской достал из шкафа бикс, куда они сложили скальпели, зажимы, ножницы. — Понесу кипятить.

— И иглы, — добавил Петров. — И портновские тоже. Пусть полежат в кипятке минут двадцать.

Ланской ушёл. Лена начала резать простыни на квадраты, складывая аккуратной стопкой. Иван Павлович принялся мыть руки — тщательно, по локоть, с мылом, ополаскивая чистой водой. Потом вытер стерильной салфеткой и попросил Лену полить ему на руки спиртом.

— Жжёт, — сказал он сквозь зубы, растирая жидкость по предплечьям.

— Это вместо перчаток? — спросила Лена.

— Это вместо невозможности вымыть руки по-настоящему. Перчаток у нас нет.

Он подошёл к столу, за которым будет лежать Ермолин. Поверхность уже застелили клеёнкой и простынёй. Петров разложил инструменты — сначала большие: скальпели, зажимы, ножницы. Потом — иглодержатель, иглы, будущий шовный материал.

Ланской вернулся с чайником кипятка, в котором плавали инструменты. Осторожно, пинцетом переложил их на стерильную салфетку.

— Всё готово, — сказал он, вытирая пот со лба. — Можно начинать.

Иван Павлович посмотрел на часы. Половина третьего ночи.

В комнату попыталась прорваться Анастасия Ивановна, но вовремя вернувшийся Буров заступил ей дорогу.

— Нельзя, — сказал он твёрдо. — Будете мешать.

— Но я… я же жена…

— Постоите за дверью.

— Но…

— Не положено!

Она всхлипнула, прижала болонку к груди и отошла к стене, вытирая слёзы кружевным платочком.

Иван Павлович посмотрел на Лену — та