что государь велел прибыть к нему в такой день, потому что именно завтра будет собрана боярская дума, и ему будет не до нас.

Он ещё немного подумал, встряхнул головой и добавил:

— Ладно, нечего над этим думать, завтра всё и узнаем.

Вроде ничего страшного не случилось, но беседа у нас после этого как-то не клеилась. Тесть, конечно, рассказал, как идут дела по набору переселенцев из Новгорода, и уведомил, что зимой следует ждать несколько больших обозов с новыми жителями, но все это без особой конкретики. Всё-таки расстояния большие, а средств коммуникации никаких, поэтому с точными цифрами у него проблема.

Сказал, что надеется этой зимой привезти не меньше тысячи человек, и на этом все.

Я хоть и слушал его внимательно, иногда задавая те или иные вопросы, мыслями все равно невольно отвлекался, думая параллельно о том, чего следует ждать от завтрашнего посещения Кремля. Отец тоже как-то не особо проявил интерес к моей переселенческой программе и сидел, по большей части размышляя о чем-то своём.

В общем, скомканной получилась дальнейшая беседа, все это поняли и дружно решили на сегодня закругляться с разговорами и встретиться уже завтра, после посещения Кремля. Как выразился отец:

— Будет у нас ещё время на разговоры, сейчас же Семену не лишним будет отдохнуть с дороги.

Все с этим согласились и на этом закончили беседу. Тесть отказался оставаться ночевать, сославшись на дела, отец, передав меня ключнику, тоже куда-то исчез, я же после бани, где от души попарился, тупо завалился спать в выделенной мне комнате.

Растолкали меня ещё до рассвета, и мне в кои-то веки пришлось отстоять службу в небольшой церкви, расположенной прямо на подворье усадьбы, что опять же намекало на то, что отец у меня далеко не бедный человек.

После службы и плотного завтрака мы с отцом в сопровождении десятка боевых холопов сразу отправились в Кремль.

Смешно, но, как выяснилось по прибытии, вызвал нас сюда не государь, хоть и сделали это по его велению. Оказалось, нам нужно было посетить какого-то непонятного мне дьяка, услышав о котором отец почему-то сразу посмурнел лицом. Объяснять, почему у него резко испортилось настроение, из-за кучи чужих ушей вокруг он не стал, но, улучив момент, шепнул, чтобы я ничему не удивлялся. И, мол, лучше будет, если вовсе буду молчать, что бы я там ни услышал.

Заинтриговал он меня таким своим поведением, и я даже с каким-то нетерпением шагал за отцом к этому дьяку.

Не знаю, почему так напрягался отец, но ничего страшного не случилось. Нужный нам человек сидел в плохо освещенной комнате в окружении пяти своих коллег. Он отреагировал на наше появление с каким-то даже равнодушием. Отцу он просто кивнул, не вставая, будто перед ним и не князь вовсе, а мне, переспросив, являюсь ли я Семеном Оболенским, сыном Василия Серебряного — Оболенского, и дождавшись утвердительного ответа, протянул два свитка, да при этом буркнул невнятно что-то типа «государь жалует…».

Пробормотал он что-то там настолько себе под нос, что я отчётливо услышал скрип зубов отца.

Дьяк, закончив это бормотание, несмотря на то, что сидел, как-то свысока на меня посмотрел и уже отчётливо произнес:

— Можешь идти. И смотри, служи верно.

Я, не совсем понимая, что происходит, на всякий случай кивнул и, развернувшись, последовал за отцом, который как-то стремительно шагнул на выход из этой комнаты.

Напоследок, уже в дверном проёме, я услышал, как тот же дьяк прошипел:

— Гордые какие, и не таких видывал…

Уже на улице, когда мы остались наедине, отец маленько пояснил, что происходит.

— Это, Семен, не что иное, как проявление недовольства государя. Только когда он гневается, провинившихся отправляют к Ваське Беспалому, который ненавидит всех людей без исключения. Плохо это, но ожидаемо. Смотри, что в свитках написано, это главное.

— Может, уже как вернёмся, посмотрим? — попытался я отсрочить… но отец, не дав договорить, перебил:

— Нет, давай здесь смотреть, если там что не так, сразу пойду к государю, потом поздно будет. А от Васьки любой гадости можно ждать.

«Ну, сразу так сразу», — подумал я и начал разворачивать первый свиток. Из написанного там следовало, что государь жалует меня княжеским титулом, и я теперь по праву должен зваться князем Оболенским, но почему-то не Серебрянным, как отец.

Батя, по-быстрому просмотрев текст, произнес:

— Здесь все хорошо, давай смотреть, что во втором.

Изучив текст второго свитка, я плотно задумался, потому что очень уж написанное походило на подставу.

В этом свитке было сказано, что государь жалует мне в вечное пользование земли в междуречье рек Дон и Воронеж с обозначением границ территорий теперь уже так называемой вотчины.

Вроде ничего такого, наградил, и хорошо, но два момента напрягли и заставляли нервничать не только меня, но и отца тоже.

Меня напрягло, что эти земли, считай, не принадлежат сейчас Московскому царству, и этим указом царь, по сути, сталкивает меня лбами с войском Донским, под руку которого я сам же и стараюсь привести эти территории, создавая там ещё одно казачье войско. Хрен его знает, как отнесутся казаки к появлению на теперь уже их землях этого мутного княжества, собственно, как и князя.

Отца же озаботило, напрягло и, похоже, в какой-то мере даже испугало вычитанное в этом свитке слово «удел».

Хрен знает, специально это сделано или по ошибке, но эти жалованные мне земли в этой грамоте два раза упоминались именно как удел.

Я, говоря по правде, особо не обратил на это внимания, а вот отец, как-то даже слегка побледнел и в сердцах произнес:

— Вот же крыса бумажная, так и знал, что без подлости не обойдётся.

Видя, что я не понимаю, о чем речь, отец тут же коротко объяснил:

— Согласно этому указу ты, сын, теперь переходишь в разряд удельных князей, а они давно уже не в чести. Вернее будет сказать, что уже очень давно великие князья стараются упразднить эти удельные княжества, и тому есть много причин, о которых я расскажу как-нибудь потом. Сейчас же, как я и думал, мне нужно идти к государю и пытаться по горячему исправить это недоразумение, а то быть беде.

— Подожди, отец. Скажи, чего плохого в том, чтобы быть удельным князем, раз уж я все равно угодил в немилость? Как по мне, разницы теперь никакой.

— Не в названии дело, сын — отец как-то тяжело вздохнул, чуть подумал и продолжил: — Все князья у нас, в том числе и мы с тобой, так или иначе ведём