его по голове. Умка с ужасом посмотрела на меня, я только сжал губы.

— Нет, — сказал я.

Семирадский вздохнул, развёл руками.

— Я ведь прошу не для себя, казак, я пытаюсь поскорее спасти ребёнка.

Эльвель зарыдала громче, прижимая к себе младенца.

— Пожалуйста, — прошептала она. — Он же умрёт, я не переживу этого.

— Ты лжёшь, — сказал я Семирадскому. — Ты просто хочешь забрать Барса, чтобы ослабить нас. Если ты такой великий маг, зачем тебе мой тигр? Используй свою силу. Или у тебя её нет?

Семирадский улыбнулся, и я понял по выражению его лица, что он думает о чём-то. Такой умелый шарлатан как он должен быстро соображать и уметь делать лимонад, если жизнь приносит ему лимоны. Его лицо вдруг засияло.

— Ты прав, казак, но я хотел дать тебе шанс показать этим несчастным людям, что ты беспокоишься о них. Если это не так… что ж, духи примут мою жертву, — громко сказал он, чтобы слышали все. — Дайте мне несколько минут, ученики. Я должен подготовить жертву.

Семирадский направился к своей хижине. Готовить очередной фокус. Вот только от меня зависело слишком много, и какие-бы карты не сдала мне Судьба, я должен был их разыгрывать самым лучшим способом. Трагедия несчастной ительменки, это козырь, который могли разыграть оба игрока.

Я тут же ухватил Эльвель за локоть и зашептал ей на ухо:

— Ты должна пойти за ним, поверь мне. Ради твоего ребёнка.

— Что? Я не…

— Быстрее, ради Бога, не мешай ему, просто будь рядом. Ты даже не должна мне ни о чём говорить, просто смотри сама.

— Я не понимаю, если вы не хотите, чтобы я доносила…

— Хороший человек никогда не попросит другого запятнать свою совесть. Я просто прошу тебя быть рядом с Учителем.

Эльвель несколько секунд смотрела на меня, потом перевела взгляд на Кынэ. Личная трагедия и чувство вины перед соплеменником сделали её податливой. Но это ради её же блага. Кынэ закусил губу и тихо прошептал:

— Пожалуйста, я доверяю Дмитрию как своему отцу.

Эльвель кивнула и скрылась в жилище Семирадского. Мы переглянулись. Терентьев похлопал меня по плечу, а Умка сжала мою руку.

Через какое-то время великий маг Востока снова вышел к своей пастве. Он поднял над головой длинный посох из корявого кедрового стланика, с набалдашником из оленьего рога.

— Этот посох со мной много лет, вы все видели, как он мне дорог. Он впитал силу. Если я отдам его духам, они услышат меня.

Он подошёл к костру и община замерла.

— Смотрите, — сказал Семирадский громко. — Я жертвую своей силой. Ради этого ребёнка и ради вас всех.

Он размахнулся и бросил посох прямо в огонь. Секунду ничего не происходило. А потом пламя полыхнуло то ли белым, то ли жёлтым неестественным светом. Посох загорелся с шипением, разбрасывая искры. Следом повалил густой белый дым.

Община ахнула. Женщины упали на колени, Аркадий перекрестился. Эльвель, вышедшая следом из жилища Семирадского, только крепче прижала к себе плачущего от жара ребёнка и посмотрела на меня. Я улыбнулся девушке.

— Смотрите, — повторил Семирадский, когда пламя погасло. — Духи приняли жертву. Теперь ребёнок выздоровеет.

Он подошёл к Эльвель и положил руку ей на плечо.

— Верь. И всё будет хорошо.

По лицу девушки покатились слёзы. Она покачала головой, но ничего не сказала. Тогда Семирадский посмотрел на меня и усмехнулся. Качнул головой и вернулся к себе. Эльвель неуверенно подошла к нам.

— Ты был прав, — прошептала она. — Он натёр чем-то посох.

— Ты должна рассказать остальным! — выдохнул Гришка.

— Кажется, у меня есть план получше, — сказал я.

Настал мой черед действовать. Среди умкиных трав нашлись несколько полос высушенной ивовой коры, у общинников сыскали маленький березовый туесок с засахарившимся по стенкам медом. Я принялся готовить отвар.

Я развёл маленький костёр ближе к нашим нартам, поставил котелок, бросил кору, дождавшись нужного цвета, отколол и опустил в кипяток несколько крохотных кусочков меда, чтобы убрать горечь.

Глядя в костёр и дожидаясь появления пляшущей в огне удаган, я думал о том, как снять жар и восстановить хрупкое здоровье ребёнка. Когда видение наконец-то пришло ко мне, я почувствовал облегчение. Пусть я уже использовал свой дар для приготовления отваров, а не блюд, всё равно боялся, что не сработает.

Получившуюся жижу я процедил через чистую тряпицу и направился к Эльвель, которая смотрела на меня с тревожной надеждой.

— Это настоящее лекарство, — я попытался успокоить волнение женщины. — Но я усилил его как смог. Ребенок выздровеет, я обещаю.

— А если Учитель увидит? — вдруг спросила Эльвель. — Он же в свою правду перевернет, что помогла его жертва, а не твой отвар.

Я улыбнулся.

— Вот ты уже сама понимаешь, что он и тебя, и остальных дурит. Но это не важно, давай спасём ребёнка, а потом уже будем думать о твоём Учителе.

Эльвель медлила, потом взяла кружку с отваром. Дрожащими руками поднесла к губам младенца. Тот сначала плакал, но потом, почувствовав тёплую жидкость, стал пить.

— Молодец он, — сказал я. — Теперь неси в тепло, пусть спит. Завтра утром все увидим.

Я проходил мимо большого костра в центре поселения. Семирадский смотрел на меня из-за огня. Смотрел без злобы и очень внимательно. И ничего не говорил. Он все видел, а чего не видел, о том догадался. Но этот раунд был за мной.

Ночью я почти не спал, да и никто из наших не мог сомкнуть глаз дольше, чем на пару часов. Но когда поутру я заметил, как Эльвель выходила из землянки с ребёнком на руках, я понял, что отвар помог.

Я подошел ближе: младенец дышал ровно, щёки розовели, ребенок вертел головой и хватался за волосы матери.

— Ему лучше, — сказала Эльвель, поплотнее закутывая дитя. — Спасибо, казак.

— Не мне спасибо говори — ответил я, кивнув в сторону только что пришедшего Семирадского. — Ему.

Она глянула на меня с недоумением, потом поняла и опустила глаза.

Семирадский грел руки над огнем и негромко подзывал остальных жителей. Он ждал, пока соберутся все.

— Смотрите, — провозгласил он громко, обращаясь к общине. — Ребёнок здоров! Духи приняли мою жертву!

Община пришла в движение. Женщины одновременно подошли к Эльвель, смотрели на ребёнка и чуть ли не плакали от радости. Аркадий же встал перед Семирадским и до земли поклонился.

— Твоя сила велика, Учитель, — сказал он.

— Я всего лишь слуга, — с притворной скромностью ответил Семирадский. — Но я служу великим духам.

Гришка, издали наблюдавший такое идолопоклонство, сплюнул сквозь зубы.

— Он присвоил твою славу, — сказал он мне.

— Ага, — улыбнулся я. — И Эльвель это понимает.