была тяжелой или тревожной и скорее помогала обрести почву под ногами и сформулировать мысль.

Зейн посмотрел на пламя в камине через бокал и, мысленно поблагодарив их за то, что не торопят, продолжил.

— Мы были вместе почти полтора века. «Почти» — в плюс. Потом потерялись. Плохо расстались, и она, судя по всему, на меня весьма зла.

— Достаточно зла, чтобы бросить тебе вызов или утопить в крови половину Нью-Йорка, чтобы посмотреть, как ты станешь выкручиваться? — Лив отставила бокал и потянулась к сигаретам.

Знает или нет?

Зейн скорее поставил бы не то, что о его делах Мердоки осведомлены прекрасно, но пока таковые касались лишь Туманных Земель и их подданных, сохраняли традиционный нейтралитет.

— Думаю, нет. Ей едва исполнилось двести пятьдесят, она слишком молода, чтобы претендовать на Титул Смотрящей. Разве что, в каком-нибудь захолустье, но это не ее стиль, — количество вина в бокале уменьшалось, и пропорционально этому говорить становилось легче. — Проблема не в ее претензиях ко мне. Я дурно обошёлся с ней, так что она имеет на них право. И даже не в том, что она сменила имя, внешность и научилась посылать меня к чёрту…

«Действительно, в чем же тогда состоит проблема, Мастер Зейн? Твоё бесценное Творение по-прежнему здравствует, разве не в этом ты так хотел убедиться?».

Гадкий внутренний голос можно было только задавить, стараясь не напоминать себе о себе же данном обещании проанализировать полученную информацию наедине с собой и позже.

— Мы не виделись сто лет, и всё это время я не переставал искать ее. Сначала сам, потом опосредованно, но за целый век не нащупал ни единой зацепки. Я был уверен, что она не выжила. Фредерика была не из тех, кто благополучно выживает в одиночку.

Вино закончилось, и Зейн поставил бокал на стол с преувеличенной осторожностью, как будто опасался промахнуться или его разбить.

Сложно было осознать, что говорит об этом вслух. Пусть даже не вдаваясь в подробности, не показывая собственных кровавых слез и воя, пришедшего с осознанием того, что ее больше нет.

Об этом не полагалось знать даже… Эрике в случае самого благоприятного исхода и воссоединения, в котором он в процессе своих поисков не сомневался.

Сегодня же ему самому только предстояло привыкнуть к этому имени.

Пауза, прервать которую не решался даже Джонатан, начинала затягиваться, но, в отличие от самого Мердока, его жена о своих эксклюзивных правах в отношении Смотрящего помнила отлично.

— Значит, тебя можно поздравить?

Бессмысленный, по большому счету, вопрос, нужный лишь для того, чтобы привести его в чувства.

Зейн бросил на нее короткий, полный вполне искренней признательности взгляд.

— И да, и нет. Оказывается, она в городе уже несколько недель. Даже успела сцепиться с парнями Айзека. Сегодня она подошла ко мне вплотную, и я ее не почувствовал.

— Как это? — Джон отмер мгновенно, обжег взглядом так, что очевидно стало, для чего он на самом деле носит чертовы очки без диоптрий. — Что это значит?

— Именно то, о чем ты подумал, — посмотреть на него в свете многих событий было сложнее, но первым пунктом в списке того, за что, по-хорошему, стоило бы себя ненавидеть, для Зейна всё ещё значилась собственная трусость. — Она от меня отреклась, оборвала все связи. Не знаю, сделала ли переливание крови, но это уже не столь важно. Главное, мы имеем факт: в городе появился абсолютно зрелый, сильный и, кажется, совершенно нелояльный вампир, способный подобраться ко мне со спины так, чтобы я этого даже не заметил.

Глава 4

Просыпаться до захода солнца дома в одиночестве стало для него почти привычно. У Мердоков же Зейн проспал до глухой и уютной темноты и, очнувшись, чувствовал себя вполне пригодным к нормальному функционированию.

Дом словно обволакивал, по собственной, как могло показаться по незнанию, воле окутывал ощущением безопасности и спокойствия. Прислушавшись к себе, Зейн подумал, то за это Лив нужно будет отдельно поблагодарить.

За прошедшие десятилетия от нескольких поколений семьи, живших здесь, эти стены впитали разное, но пришедшая ниоткуда и слишком поспешно ставшая миссис Мердок женщина будто играюче уравновесила все это, превратив ничем, кроме изящества архитектуры, внешне непримечательный особняк фактически в неприступную ни для чудовищ, ни для вполне земных тревог крепость. Кого-то, — особенно тех, для кого Джонатан был не первым знакомым Мердоком, — это умиляло, иных заставляло нервничать, гадая, кого или что она могла бы подчинить, если справилась с подобным.

За пять лет тесного знакомства с ними Зейн подобными вопросами не задавался ни разу, слишком хорошо зная истинный потенциал их обоих, и лишним подтверждением тому, что догадки его всегда были верны, служило полное отсутствие голода в момент пробуждения.

С начала лета, — с тех пор как пришли его кошмары, — он пару раз допустил малодушную мысль о том, что даже для вампиров, оказывается, существует старость. Иначе ощущение тоскливого погребального холода, приходящее первым по вечерам, объяснить попросту не удавалось.

До определенной степени это казалось даже логичным. Точно так же, как был логичен естественный отбор для потенциально бессмертных: кому-то из новообращенных предстояла Вечность, кто-то погибал в первый же год по собственной глупости, от рук охотников или выйдя на солнце от отчаяния, пришедшего вместе с осознанием того, что жизнь, как дар, утрачена безвозвратно, а голод не притупляется месяцами.

Свою роль в этом процессе играло множество факторов, начиная с качества передаваемой крови и заканчивая предрасположенностью.

Кому-то дано стать Бессмертным, кого-то перемалывает эволюция.

С каждым десятилетием последних становилось все больше, в то время как те, кто теоретически мог бы воспроизводить разумных и способных к выживанию молодых вампиров, все чаще осознанно отказывались это делать, либо погружались в бессрочный сон.

Были еще и те, кому своей кровью делиться было категорически противопоказано, и к ним, строго говоря, относился он сам. В свете вчерашних событий это могло бы показаться по-настоящему забавным, но, поймав свое отражение в зеркале в ванной, Зейн признал, что улыбаться ему не хочется.

Порядок, заведенный им в Нью-Йорке предполагал, что отчитываться о своем прошлом вновь прибывшие и желающие остаться должны были только перед Смотрящим и лишь до определенной степени. Он не спрашивал настоящих имен, не выпытывал неудобных фактов из подчас слишком длинной и скучной биографии, безошибочно и виртуозно отличая правду от лжи.

Это было удобно, открывало множество возможностей, благодаря которым на подвластной ему земле десятилетиями царил