могильной земли, которую я из ладошки сыпала на гроб бабушки, ушедшей несправедливо рано из-за COVID-19. Винить было некого – я себя и зарыла.

Я обняла Крису со спины, чтобы заткнуть пустоту внутри хотя бы ею. Она слегка воспротивилась: завозилась в одеяле, возможно, испугавшись того, что проснулась в незнакомом месте. Мне пришлось тихо усмирить её – прижать к себе теперь лицом и зашептать что-то бездумное и доброе. Пока Криса хныкала, я старалась убедить нас обеих в том, что всё будет хорошо, но сама не верила в то, что говорю. Она упёрлась мне в грудь, сердце не задрожало и не заболело почему-то, хотя, как мне всегда казалось, именно так реагировали на слёзы обычные матери. И я подумала, что ничего странного со мной не произошло, я просто рациональная и сдержанная, а затем заплакала оттого, что ничего, кроме жалости к себе, не чувствовала.

– Хочу к маме, – детским сонным голоском пролепетала Криса.

– Я здесь, вишенка, мама рядом, – тихо ответила я.

– Нет, маму забрали, – уже громче заныла она. – Забра-али-и ма-аму…

Меня сковали и дрожь, и судорога, и страх. Я выпрямилась и осторожно приподняла голову, попытавшись в темноте найти отблеск глаз наблюдателей. Казалось, что все спали, но я-то знала – каждая бдит за своего птенчика в чуткой дремоте.

– Что ты такое говоришь? – Я растерянно потрясла дочь за плечо. – Я здесь, меня никуда не забрали.

– Ты да! А маму! – Теперь Кристина заплакала в полный голос. Я не хотела показывать ей, что понимаю. Она просилась к Нелли самым позорным для меня образом. Я продолжила шептать, как в бреду.

– Прошу тебя, успокойся, Крисочка… – Мои просьбы словно ударялись в детскую броню и отскакивали от неё. – Нам же обещали поискать Нелли, обещали, что она вернётся к нам… Тут же мир машин, ты не заметила? Машин здесь любят и уважают. Поэтому Нелли вернётся к нам.

Даже сквозь плач я услышала, как скрипнули резиновые тапки настырной старосты. Ольга бескомпромиссно включила свет через пульт управления, не побоявшись разбудить ни детей, ни их матерей. Даже назло выбрала дневной, а не ночной. Я поднялась с койки сразу в защитную позу, чтобы перевести её внимание с истерики Крисы на скандал.

– Ты что себе позволяешь? – Я наехала первой, выплеснув всю злобу и обиду на слова Крисы в сторону той, кто лезла не в своё дело.

– Вы мешаете людям отдыхать, – Ольга сложила руки на груди. Всё её искажённое сонное лицо, обрамлённое чёрными длинными волосами, было отпечатком культуры двадцатых: мигрировавшие филлеры, посиневшие от прохлады шрамы-следы нитей и сделанные пухлые губы. Вне декораций, в которых мы оказались, эта женщина отлично выглядела для своих пятидесяти двух лет и наверняка блистала красотой и умом ещё пару лет назад. Но теперь мы были просто сцепившиеся за миску собаки.

– Из-за тебя теперь проснулись все, – я вынудила её прислушаться к детскому лепету и женскому ворчанию. Никто, однако, не влезал в наш спор. – Обязательно быть затычкой в каждой бочке?

– Нам нужно разобраться, почему Кристина просится к маме, если по идее она здесь, – укололи меня в ответ. – Вдруг недосмотрели документы. Вдруг ты просто прилипала из нищих районов, которая влезла в автобус за привилегией?

Конечно, она намекала на то, что новенький голубой комбинезон не добавлял моему виду молодости, чистоты или красоты.

– Допрос устроишь? – устало выплюнула я.

– Охрану позову.

– Какая охрана? Мы в ловушке машин, которые по щелчку переработают наши трупы в смазку для век и языка, – я нервно рассмеялась. – Ты правда думаешь, что это будет новый Эдем для девы Марии и её дитя?

Ольга подняла руку так, чтобы я послушно заткнулась. Девушка на соседней койке грустно вздохнула.

– Как староста я обязана разобраться. Мы займёмся этим с утра.

Её угроза пробрала до костей. Она хорошо знала и старые, и новые законы – да и новейшие выучила бы враз. Ольга наверняка ломала уже не одну жизнь, а потому легко могла запачкать руки об меня. Только я не хотела бороться с женщиной, которая находилась в таком же уязвимом положении, что и я. Как бы она ни утверждала своё положение с помощью рукописного паспорта, бабушка не сможет стать мамой ребёнку, которого привели сюда не ради воссоединения с семьей. Её страх пробежал тенью по нашим лицам. Я обречённо села на койку, и пластик хрустнул.

– Это глобально и не наши дети, – тихонько поддержала меня девушка-ресурсолог, с которой мы беседовали буквально пару часов назад. – Машины это знают. Мы просто… сопровождающие опекуны.

– Не говори такого, – тихонько взвыла ещё одна мама. Женское горе взяло Ольгу в кольцо, и ей пришлось отступить, выключив свет. Но вот звуки всхлипов из разных углов так просто не выключить.

Я положила руку на плечо Кристины и наклонилась к ней, почти коснувшись отросшими ниже плеч волосами.

– Я тебя люблю, вишенка.

Сказала из последних сил.

– Угу, – сдавленно ответила ни в чём не виновная малышка.

Я легла к ней снова. Немного выждала, удостоверившись, что по-матерински в своей боли не одинока, и зашептала сказку, обещанную дочери на ночь. Только целиком выдумала её, потому что впереди Крису наверняка ждали умные книжки без картинок, интенсивная учёба и отстройка мира. Будущее я ради неё сберечь не смогла.

В этой сказке не было меня. Там дети создавались и планировались, а ещё настраивались до самого последнего нюанса. И среди этих идеальных существ родилась принцесса, которая несла в себе свет. Этот свет нельзя было ни с кем разделить – дизайнеры просили прятать его. И вот нашлась одна добрая фея, которая этот свет в девочке разглядела, а потом научила его так преломлять, чтобы бликовать, рассеивать и даже формировать разноцветный спектр с помощью стёклышек. Эти стёклышки добрая фея вынула из себя самой, нарушив тем самым свою целостность и правильность, что могло привести к её гибели. Но фея не жалела, что отдала свои части, потому что это долг фей – делать детей счастливыми. Так маленькая принцесса стала королевой света и рассеяла тьму туманного будущего. Неважно, какой ценой.

Утром я выбрала играть по правилам Ольги. Неискренне извинилась перед ней, та лишь огрызнулась. Построив нас в линию, машины пригласили проследовать в столовую. От голода и сна в неудобной позе суставы выкручивало.

Машины старались всё делать по-хорошему – сопровождать, а не конвоировать, и просить, а не требовать. Кого-то эта напускная доброта успокаивала, но я абстрагировалась от мыслей об их истинных целях. Убедила себя: подобный исход и подразумевался программой,