Удача улыбнулась неожиданно быстро. Поймав подсказку какого-то встречного, экипаж громыхая влетел во двор, едва не посадив пристяжную лошадь на круп.

Больница Приказа общественного призрения. За таким помпезным фасадом скрывалась функция местной больницы.

Едва створка распахнулась, в лицо ударило больничным смрадом. Воздух представлял собой термоядерный коктейль из застарелой крови, гноя, мочи и лекарских зелий. Здесь привыкли резать и ампутировать.

Дверной служитель недовольно скривился при виде залитой кровью шубы, однако кликнул подмогу. Выскочивший круглоглазый подлекарь в заляпанном фартуке притащил с собой еще двоих сподручных.

— Тяжелый, — процедил медик, мазнув по Ивану профессиональным взглядом. — Тащите внутрь.

Приемная выглядела еще хуже, чем пахла. У стены тихо завывала баба с перевязанной щекой, в углу надрывно выкашливал легкие какой-то дед, а за ширмой кто-то монотонно скулил. Бурые, заскорузлые ткани от перевязки валялись прямо на полу рядом с тазами розовой воды, никого не смущая.

Сгрузив Ивана на подобие стола, я смог оценить масштаб катастрофы. Дела обстояли из рук вон скверно. Огнестрел в боку осложнялся глубоким вторым ранением, внешний вид которого заставил бы выругаться даже бывалого мясника.

Вскоре явился старший врач. Вопреки ожиданиям, это был абсолютно вменяемый, трезвый мужчина средних лет. Впрочем, его профессиональная нормальность пугала. Вымотанное лицо выдавало в нем человека, который давно очерствел к чужим страданиям. Окинув бесстрастным взглядом окровавленного Ивана, эскулап вынес вердикт.

В его голове уже прошла сортировка, он оценил статус пациента: простолюдин с кровопотерей и тяжелыми ранениями. Следовательно, возиться нет смысла. Парень отправляется к себе подобным, где ему повезет дожить до перевязки или тихо скончаться в углу.

— В черную палату, — безэмоционально бросил врач. — Там глянем.

У меня появилось желание переломать ему челюсть. Ужас в том, что эскулап не был садистом, просто он следовал механизму больничной системы, где ресурсы тратятся лишь на перспективных или состоятельных пациентов. Остальных складируют подальше от «чистых», позволяя природе взять свое.

Бросив взгляд в открытый коридор, я оценил прелести пресловутой общей палаты. Койки вперемешку с лежаками из гниющей соломы прямо на полу. В миске с мутной водой плавала сомнительной чистоты тряпка. Один бедолага в горячке звал мать, пока другому обрабатывали гнойную культю откровенно грязными тканями.

Нет уж, грязь и инфекция добьют его быстрее пули. Разница между «бороться за жизнь» и «подождать, пока преставится» была слишком очевидной.

— Нет, — отрезал я.

Врач медленно повернул голову.

— Простите?

— В черную палату он не поедет.

Эскулап устало вздохнул, всем своим видом демонстрируя превосходство над «истеричным родственником».

— Не знаю, как вас величать…

— Я — барон Григорий Саламандра.

— Ваше благородие, извольте понимать: у нас тут не богадельня для исполнения прихотей. Поступающих распределяют сообразно тяжести увечий.

— Я оцениваю увечья не хуже вашего.

— В таком случае сделайте одолжение, не мешайте.

Подчеркнуто вежливый тон выбешивал.

Резко запустив руку во внутренний карман, я заставил лекаря отступить на полшага. Эскулап отшатнулся. Я извлек увесистую пачку ассигнаций. Смятые, перепачканные нашей кровью и снегом купюры легли в ладонь врача. Во все времена этот прием действовал безотказно.

— Внимай сюда, — процедил я. — Если прямо сейчас найдутся отдельная комната, кипяток, чистые бинты и вменяемые и внимательные люди — считай эту сумму скромным задатком.

Врач переводил ошарашенный взгляд с окровавленных бумажек на Ивана и обратно.

— Ваше благородие, здесь больница, в конце концов.

— Вот именно! — отрезал я. — Вы лекарь, мать вашу, так извольте лечить.

Щека эскулапа нервно дернулась.

— Попрошу не учить меня моему ремеслу.

— А я попрошу не выбрасывать моего человека в гнилую яму к безнадежным.

Подбирать вежливые формулировки не было ни времени, ни желания. Да и понесло меня знатно, нервишки пошаливают.

Круглоглазый подлекарь стоял соляным столбом, затравленно переводя взгляд между мной и своим начальником. Я резко развернулся к нему.

— Чего застыл? Где кипяток? Где нормальное полотно? Или у вас тут одна тряпка на всю богадельню?

Парень дернулся, ища поддержки у старшего.

— Переносите, — бросил он подчиненному. — В малую палату. И тащите свежий перевязочный материал.

Шах и мат. Мир девятнадцатого века, как и любого другого, прекрасно вращался на оси из денег и статуса.

Подхватив Ивана, «санитары» поволокли его по коридору. Я следовал за ними по пятам, контролируя каждый шаг. Выделенная каморка не вызывала восторга: тесная, низкая, с единственным обледеневшим окном, едва пропускавшим свет. Из обстановки —убогая койка, столик с тазом да стул. Тем не менее, это был огромный шаг вперед по сравнению с гниющей общей палатой. И, главное, есть же места, но нет. В коридорах держат людей.

Как только раненого сгрузили на койку, «санитары» принялись кромсать остатки шубы, вскрывая рукав и распахивая полы. Вид зияющего бока и кровавого месива на груди запустил в моей крови злость.

Мой взгляд упал на разложенные на столике инструменты. Щипцы, игла, нож и хирургическая пила. На шарнире последней отчетливо проступало рыжее пятно ржавчины. Обыкновенной, тривиальной ржавчины, от вида которой захотелось разнести здесь всё к чертовой матери.

Подлекарь равнодушно сполоснул руки в тазу, словно прачка после стирки, и потянулся за бинтом. Ткань выглядела относительно приемлемо, хотя по меркам двадцать первого века место ей было в мусорном ведре.

Я потребовал кипятком обмыть инструменты. Добавил еще пачку ассигнаций. Они только пожали плечами и выполнили мою прихоть.

Ивана аккуратно перевернули на бок. Из его груди не вырвалось ни звука.

Обработка ран шла быстро и на удивление споро. Медики слаженно промыли огнестрел, осмотрели рубленую рану, наложили зажимы и перетянули ткани. Эта профессиональная сноровка могла бы успокоить, не замечай я антисанитарного состояния их инструментов. Главной задачей местного персонала было банально заткнуть течь, чтобы не пачкать казенный пол.

Настоящий же кошмар поджидал нас впереди.

Остановить кровотечение — половина дела. Грязь, заражение, сепсис и лихорадка приходят позже, забирая жизни тихо и методично.

— Глубоко вошло, — пробормотал старший врач себе под нос.

Иван лежал неподвижно, с наглухо перевязанным боком. Грудь вздымалась часто и мелко, а лицо приобрело пугающий восковой оттенок, который безошибочно маркирует приближение смерти в любую эпоху.

Беверлей.

Только он сможет помочь. Я и сам мог бы попытаться, но лучше уж профессионал сделает свою работу. Ваня немного потерпит, он сильный. Беверлей требовался прямо сейчас. Его золотые руки были единственным билетом Ивана на выживание. Местные коновалы и мои деньги могли лишь купить отсрочку, но никак не спасение.

Склонившись над неподвижным телохранителем,