сих пор жгли леса под пашню, занимаясь варварским подсечно-огневым земледелием.

И главным инструментом империи всё еще оставалась деревянная соха. Жалкая палка, которая лишь царапала верхний слой, не переворачивая пласты земли, истощая почву год за годом.

— Пиши, Скорняк, — голос мой стал жестким, стальным. — Я хочу видеть чертежи новых плугов к концу недели. Хватит ковырять землю щепками.

Да о чем тут вообще говорить, если обычная литовка — та самая коса, которой я сам в юности махал на сенокосе, — только-только начала приживаться в России. Ее завез Петр, но даже его неукротимого напора не хватило, чтобы вбить в головы очевидное: один мужик с правильной косой в руках способен заменить в поле десяток баб с серпами.

А ведь коса — это не просто железка на длинном древке. Это сено. Много сена. Это реальная возможность держать зимой крупный рогатый скот, не пуская его под нож по осени от бескормицы. Это скорость уборки урожая. В нашем климате, где счет идет на дни, скорость решает всё. Если мешкать с жатвой, может ударить град, могут зарядить затяжные осенние дожди, и тогда хлеб просто сгниет на корню.

Но главное — это люди. Вернее, женщины. Сейчас большая толика тяжести полевых работ ложится на их плечи. Я, вернее мой реципиент, видел это своими глазами: с раннего рассвета до позднего заката они стоят в поле, согнувшись в три погибели, методично срезая стебли.

Этот рабский, монотонный труд выкашивает здоровье подчистую. К сорока годам русская крестьянка превращается в сгорбленную, высохшую старуху с сорванной спиной. И о каком демографическом взрыве может идти речь? Да, рожают, но сами бабы кволые и детишки часто такие рождаются, не выживают. А мне люди нужны!

Для меня, человека из другого времени, это было не просто дикостью — это был личный вызов. Если я действительно хочу сделать для этой страны что-то хорошее, нужно начинать с базы. С того, чтобы женщины перестали калечить себя из-за отсутствия нормального инструмента.

Работы предстоял непочатый край. Не будь этой проклятой войны, я бы половину армейских кузниц и мануфактур немедленно перевел на штамповку сельскохозяйственного инвентаря. Но пока приходилось выкраивать ресурсы по крохам. Я уже отдал распоряжение о закладке нового завода под Петербургом. Да и петрозаводские мощности пора было расширять, переводя часть производственных линий на мирные нужды.

— Пожалуй, на сегодня всё, — устало произнес я, отбрасывая перо на стол и массируя виски.

Солнце за окном еще не начало клониться к закату — едва перевалило за полдень. Но я был на ногах с пяти утра, и проделанного объема работы с лихвой хватило бы на неделю спокойной канцелярской жизни. Если бы на этом обязанности государя и отца заканчивались, я бы счел этот день почти выходным.

Но расписание было забито до позднего вечера. Буквально через полчаса мне предстоит выдержать семейный совет — на повестке дня стояла организация свадьбы Анны. А после этого, уже за закрытыми дверями кабинета, я буду заслушивать тайный доклад Феофана Прокоповича. Нужно четко понимать, как идет подготовка к его избранию на патриарший престол, кто мутит воду среди духовенства и какие ниточки нужно дернуть. Дел хватало. Государь не имеет права останавливаться ни на минуту.

И всё же, сквозь всю эту бесконечную государственную рутину пробивалась одна простая, совершенно человеческая мысль. Я поймал себя на том, что смотрю в пустоту, желая, чтобы одна конкретная женщина сейчас находилась здесь, в этом кабинете.

Как там моя Машка?

Ее последнее письмо пришло из Флоренции. Она писала с восторгом, прозрачно намекая, что скупила целую партию полотен итальянских мастеров пятнадцатого и шестнадцатого веков. Будет крайне любопытно взглянуть, какие именно шедевры она привезет в наши стылые северные широты. Из Италии ее маршрут лежал в Мадрид, а оттуда — прямиком в Амстердам. Куракин, Борис Иванович, уже должен был получить указания и он во Франции найдет то, что я непременно хочу видеть в Русском музее.

Я подошел к окну, глядя на вымощенный камнем двор. В ответном письме я приказал Маше не задерживаться. Пусть оставляет вместо себя поверенных, нанимает агентов, делает что угодно, но возвращается в Петербург как можно быстрее.

Я не стал прятаться за протокольными фразами. Так прямо и написал: я скучаю.

И я, действительно, скучаю, хотя казалось дел столько, что и времени подумать о личной жизни нет.

Глава 18

Москва. Южный тракт.

10–19 апреля 1725 года.

Карета в очередной раз тяжело ухнула, с размаху провалившись в глубокую колдобину. Рессоры жалобно взвизгнули, деревянная обшивка глухо застонала, и на миг показалось, что ось не выдержит. Но тут же снаружи раздался заливистый свист ямщика, звонкий щелчок кнута, и шестёрка мощных, взмыленных лошадей единым рывком вытянула мой тяжеловесный экипаж из грязевой ловушки. Путь на юг продолжился.

Я откинулся на бархатную спинку сиденья, потирая ушибленное плечо. Да уж… Дураки и дороги — беда вне времени. Конечно, этому всегда находилось удобное оправдание: необъятные географические просторы, суровый российский климат.

Одно дело — выстроить сеть аккуратных, мощеных камнем дорог где-нибудь в Пруссии или крошечных германских княжествах. Там всё на ладони: городки жмутся друг к другу, прикажи местному бюргеру замостить десять-пятнадцать вёрст от своей околицы — и вот тебе готовый тракт до соседнего полиса. А здесь? Здесь расстояния меряются неделями пути, а природа каждую весну превращает землю в жадную трясину.

Но всё это — лишь отговорки для ленивых. Тот, кто ищет оправдания, не строит империй. Нужно искать деньги, выбивать ресурсы и однажды решить эту проблему раз и навсегда. Знаю — утопия, чтобы вдруг решить проблему дорог. Но вот чтобы заложить определенную планку в этой работе — необходимо.

Пока же мы только выехали за заставы Москвы и тащились по разбитому, изжеванному тысячами ног и колес южному тракту. Впрочем, справедливости ради, даже асфальтированная магистраль из моего далекого будущего вряд ли бы выдержала то, что прошло здесь на днях. Впереди меня на юг промаршировала тридцатитысячная армия. Тяжелые пушки на неповоротливых лафетах, бесконечные вереницы телег с провиантом и порохом, конница и десятки тысяч сапог пехотинцев перемололи суглинок в густую, непролазную кашу.

Я прикрыл глаза, вспоминая покинутую столицу. Москва… Древняя, неповоротливая, она совершенно меня не впечатлила. В моей прошлой жизни я привык к другой Москве — бешеной, суетной, никогда не спящей, где ритм сбивал с ног. Здесь же всё было с точностью до наоборот.

Этот город, застрявший в прошлом, был сонным, тягучим, словно патока. Петербург, к которому я