не самых успешных, богатых, смелых, а совсем даже наоборот.

Таких набралось четверо.

Как только казачий круг разошелся, я собрал своих пацанов и попросил их приглядеть за вычисленными мной доброхотами.

Парни выслушали внимательно и к делу отнеслись серьезно. Не откладывая в долгий ящик, разобрали эту четверку. Семен с Данилой взяли на себя Гущина и Литвиненко. Гришата с Васяткой будут наблюдать за Пырей, а Ленька Греков обещал присмотреться к говоруну Крюкову.

Глава 20. В поисках зацепок

Мои ребята разбежались наблюдать, а сам я ни к Бабушкину, ни к Строеву не поехал. Писарь тоже не дурак и поймет, что за ним приглядывают. Потому решил пока этого лиса не трогать, пущай немного расслабится.

Занялся обычными делами. Обиходил лошадок в конюшне, сбрую поправил, дров поколол, воды в баню наносил.

С водой зимой морока. Вот потеплеет, опять по нашим глиняным трубам зажурчит водица, а пока таскай ее с колодца. Хорошо хоть бочонок ведер на пять и саночки к нему имеются. Набрал полный и попер санки на баз. Все легче, чем с коромыслом щеголять.

Хана тоже осмотрел. Как потеплеет, думаю, можно будет пробовать первые вылеты, но пока каждый день проверял раны, полученные в той злосчастной пещере.

А Машка, застав меня дома, прицепилась с книжкой. Читали с ней сказки по очереди. Надо сказать, егоза за последнее время здорово подтянулась в грамоте. Еще немного, и начнет читать бегло.

— Гриша, — спросила она вдруг, — а у тебя мечта есть?

— Мечта? — я даже задумался.

Не сразу нашел, что ответить ребенку. Бежим куда-то, бежим, а ведь с моего появления в этом мире уже скоро два года минет. Казалось бы, немного, но, если вспомнить все, что за это время случилось, аж жуть берет. А вот думать о мечтах как-то некогда было. Потому ответил ей просто:

— Хочу, Маш, чтобы все мои родные и близкие были живы и здоровы. Чтобы мы чаще собирались за большим дружным столом. И чтобы у меня когда-нибудь появилась такая же дочка-егоза, как ты. Будем с ней тоже сказки читать.

— А-а-а, — Машка распахнула глаза. — Так я тоже ей сказки читать стану! А как назовем? Только чур не Маша! Потому как Маша уже занято!

Сказала так серьезно, что я улыбнулся.

— А я, Гриша, — вздохнула она, — больше всего мечтаю учительницей стать. Буду деток читать учить, а может, и считать. Ну а чего? Мария Петровна же учит казачат, а чем я хуже? Тоже много знать стану. Может, и энту арифметику рассказывать буду! Представляешь?

— Представляю, — я погладил ее по голове. — Если чего-то по-настоящему хотеть да стараться изо всех сил, мечта обязательно сбудется. Только тебе, коли деток учить хочешь, самой прилежно заниматься надо.

— Угу, — махнула Машка рукой. — Это я умею.

— Ну и добре.

Новости от моих парней пришли на следующий день после казачьего круга, ближе к вечеру. Собрались мы за столом в отрядном курене. Порядок там был почти идеальный, чему я каждый раз радовался.

Первым заговорил Семен:

— По Гущину есть кой-чего, Гриша. Выяснилось, он еще по осени у Бабушкина деньги брал. Не то тридцать, не то тридцать пять рублей.

— Откуда узнал?

— Жена его у колодца с соседкой ругалась. Сама сказала: «И так, мол, Андрею Михалычу до Покрова не отдали, теперь опять срок выйдет». А потом Гущин днем к нему на выселки ездил. Мы со стороны приглядели, но близко не совались. Пробыл у него не меньше часу.

— Добре, — кивнул я. — Еще что вызнали?

Семен мотнул головой на брата.

— Про Литвиненко Даня лучше скажет.

— Федот Литвиненко осенью мерина покупал, — начал Данила. — Денег не хватало, вот Бабушкин и добавил. Только не просто так, а расписку с него взял. Слышал от Никиты Рябого: он тогда видел, как Федот к писарю на выселки ездил.

— Много?

— Двадцать рублей серебром, кажись.

— И чего Федот?

— Долг висит, а сам он о том особо языком и не треплет, да только соседи говорят, что после приезда писаря к нему на баз, Гущин дня три ходил злой, как собака. На бабу свою кричал и на детей срывался, орал шибко.

Я кивнул, переваривая услышанное, и посмотрел на остальных.

— Степан Пыря, — подал голос Гришата. — Он должен Бабушкину за прошлогодний овес. Вроде на семена брал у него, а часть потом перепродал куда-то. Мутно там, до конца в деле не разобрался. Да и откуда у Бабушкина овес в избытке, тоже непонятно, они ведь только по осени приехали, сами нарастить еще не успели. Но расписку с Пыри писарь взял, это точно.

— Как узнал?

— Его племянника Васятка разговорил. Он бахвалился, что дядька его теперь с большим человеком дружбу водит. Мол, Андрей Михалыч серьезными делами занимается.

— Дружба у них, ага, — буркнул Гришата. — Пыря вчера после круга к Бабушкину ходил, а вышел как в воду опущенный. Только о чем они там наедине говорили, не знаю.

Оставался Илья Крюков. С ним вышло интереснее.

— Илья Крюков денег вроде не должен, — начал рассказывать Леня. — Но Бабушкин ему купчую или что-то вроде того правил. Сделка у Крюкова была с сеном. Только сено-то, кажись, с общественного покоса, получается, что оно станичное.

Я поднял взгляд.

— Точно?

— Не точно, уже сам об этом додумал маленько. Больно подозрительно показалось. Видел, как старуха Крюкова с сыном ругалась. Мол, «не лез бы ты в это, Илья, земля та не твоя, а Андрей Михалыч только бумагу тебе написал, ежели чего, то ему-то как с гуся вода». Потом меня рядом увидела и примолкла.

— А сам Крюков?

— С утра тоже был у Бабушкина. До выселка я его проводил, со стороны поглядел, и близко не лез. Потом он обратно ехал и на дороге с Федотом Литвиненко встретился. Я в кустах схоронился. Когда мимо проезжали, Крюков обронил: «Коли всплывет, мне конец». Дальше не расслышал, но мне и этого хватило.

Я медленно выдохнул.

Картина складывалась поганая, но в целом понятная. На троих из них висели долги. Четвертый вляпался в мутную сделку. Значит, на каждого у Бабушкина имелся свой крючок.

Вот тебе и бывший волостной писарь. Не успел на новом месте обжиться, а уже пустил