хозяину, виляя хвостом, потому что знает: хозяин его кормит.

Он остановился у окна и посмотрел вниз на улицу.

— Веверин умный. Он быстро поймёт, что происходит. Я могу задушить его дело одним росчерком пера. И тогда он придёт ко мне сам и предложит договориться.

— А если не придёт?

— Придёт. Куда он денется. У него ярмарка, люди, обязательства перед инвесторами. Он не может просто встать и уйти, бросив всё это. А значит, ему придётся играть по моим правилам.

Оболенский закончил писать и отложил перо. Он смотрел на исписанный пергамент, и на лице его проступило сомнение.

— Государь, — начал он осторожно. — Позвольте заметить одну вещь.

— Говори.

— Веверин не один. У него в доле Соколовы, которые везут ему сыр. Елизаров, который продаёт его окорока столичным боярам. Шуваловы и Вяземские, которые вложились в ярмарку. Помимо них ещё куча местных богатеев. Это серьёзные люди с серьёзными деньгами.

Оболенский поднял глаза на князя.

— Когда вы введёте эти сборы, они первыми почувствуют удар. Их прибыль начнёт таять, а вложения перестанут окупаться. Они взвоют, государь, и начнут давить.

— На меня?

— На Веверина.

Всеволод улыбнулся улыбкой хищника, который загнал добычу именно туда, куда хотел.

— Вот именно, Оболенский. Вот именно.

Он вернулся к столу и налил себе вина из кувшина, который слуги поставили ещё утром. Отпил, смакуя, и продолжил:

— Купцы и бояре удавятся за свои деньги. Это закон, который работает безотказно. Пока Веверин приносил им прибыль, они были готовы за него в огонь и воду. Мечи обнажали, помнишь? Против моего ревизора мечи обнажали, потому что боялись потерять своё.

Он поставил кубок на стол.

— А теперь представь, что будет, когда они начнут терять. Когда Соколовы увидят, что их сыр не продаётся, потому что сборы съедают всю прибыль, а Елизаров поймёт, что его окорока гниют на складах, потому что возить их стало невыгодно. Когда Вяземские и Шуваловы подсчитают убытки и поймут, что их золото уходит в песок.

Всеволод наклонился к Оболенскому. Его голос стал тихим и вкрадчивым.

— Они сами придут к Веверину и скажут ему: хватит упрямиться, Сашка. Договаривайся с князем, пока не поздно. Отдай ему то, что он хочет, и мы все снова будем зарабатывать.

Он выпрямился и допил вино.

— Я обложу его так, что у него не останется ни друзей, ни союзников, ни выходов. Церковь защищает его тело, но Церковь не станет защищать его кошелёк, а без кошелька он никто. Просто мальчишка с кастрюлями.

Оболенский молчал, переваривая услышанное. План был жестоким, но изящным. Князь не собирался ломиться в запертую дверь. Он собирался сделать так, чтобы Веверин сам открыл её изнутри.

— Иди, — Всеволод махнул рукой в сторону двери. — Зачитай ему цифры. Объясни, что к чему и передай от меня лично: я буду ждать его визита. Когда он созреет и поймёт, что единственный способ выжить — это прийти на этот порог, встать на колени и самому отдать мне поводок.

Оболенский поднялся, сложил пергамент и спрятал за пазуху.

— Будет исполнено, государь.

Он поклонился и вышел.

Всеволод остался один. Он стоял у окна и смотрел вниз, на Слободку, которая копошилась под его ногами как муравейник. Где-то там, в трактире с драконьей головой, повар готовил свой завтрак, не подозревая, какие тучи собираются над его головой.

Дёргайся, мальчик, подумал князь. Дёргайся, пока можешь. Скоро ты поймёшь, что дёргаться некуда.

Глава 4

Карета Елизарова въехала во двор трактира в полдень. Богато украшенный экипаж покачивался на весенних ухабах, разбрызгивая грязь из-под колес.

Я стоял на крыльце, вытирая руки полотенцем, и смотрел, как Винный Король выбирается из своего экипажа. Данила Петрович был одет по-дорожному, но с купеческим размахом — добротный кафтан шуба, высокие сафьяновые сапоги, соболья шапка, сдвинутая на затылок. В руках он бережно держал пузатый берестяной короб, перевязанный яркой красной лентой.

Прежде чем шагнуть ко мне, купец окинул цепким взглядом двор. Он посмотрел на свежие штабеля строевого леса, на деловито снующих плотников и новые котлованы под торговые ряды.

— А ты времени даром не теряешь, Александр, — уважительно протянул Елизаров, подходя к крыльцу. — Я-то думал, ты не так быстро за дело схватишься, а ты, погляжу, настоящую торговую крепость возводишь. Белозёров, небось, уже сгрыз себе все ногти от злости. Сашка! Принимай гостя!

Дети высыпали на крыльцо раньше, чем я успел ответить. Гриша, Сенька, Антон — все тут как тут, выскочили прямо в рабочих фартуках, и глазели на блестящую карету и на могучего купца.

Елизаров расплылся в широкой улыбке.

— А вот и молодёжь! — он присел на корточки, так что пола мазнула по земле, и протянул Грише короб. — Держи, малец. Это вам от дяди Данилы. Праздник на вашу улицу приехал.

Гриша осторожно, недоверчиво принял короб. Он потянул за ленту, приоткрыл берестяную крышку и заглянул внутрь. Глаза его стали круглыми.

— Конфеты! — завопил он так, что лошади Елизарова прянули ушами. — Сашка, тут конфеты! Настоящие!

— Ты как-будто конфет не видел, — расхохотался я.— Ты нам покупаешь, но тут же другие! — протянул он с придыханием и погладил коробку.

— Медовые, — довольно уточнил Елизаров, с кряхтеньем поднимаясь на ноги. — С орехами, цукатами и сушёными ягодами. Сам в лучшей столичной лавке выбирал, самые дорогие. Ешьте, пока зубы крепкие.

Дети мгновенно облепили Гришу, толкаясь и заглядывая в короб, откуда пахнуло сладкой патокой. Маша, чувствуя свою ответственность старшей, попыталась навести порядок, но куда там — Сенька уже тянул грязную руку за слипшимся комком медовой сладости, Петька толкался локтями.

— Эй-эй, галчата! — я громко хлопнул в ладоши. — Маша, забери короб и уведи их в дом. Поделите на кухне честно, каждому поровну. И чтоб без драк.

Маша серьезно кивнула, вырвала короб у Гриши и увела галдящую ораву внутрь. Елизаров проводил их взглядом и покачал головой, пряча улыбку в бороду.

— Хорошие у тебя ребята. Шустрые, цепкие. Улица их научила клювом не щелкать.

— Голодные были, вот и шустрые. Заходи, Данила Петрович. Покажу тебе кое-что интересное, ради чего ты по этой грязи ехал.

Мы прошли через зал трактира и спустились в ледник под зданием. Здесь, в глубокой прохладе и сыром полумраке на толстых дубовых полках, переложенных сухой соломой, лежало моё сокровище — пять пудов сыра