молчание. Неприязнь к случайной попутчице буквально фонила от его спины. И дело не в угрозе — просто порода у дамы оказалась чересчур мутной. Я, впрочем, разделял его скепсис. Однако ночь стояла тихая, а бросать пожилую женщину на морозе ради личного комфорта я не стал бы даже в самом отвратном настроении.

Мы двинулись вперед. Погода располагала к неспешной прогулке, да и после пробки улица была немноголюдной. Беседа завязалась легко, что странно. В подавляющем большинстве случаев случайные попутчики либо угрюмо отмалчиваются, либо немедленно вываливают на тебя всю свою подноготную. Эта же фрау выдавала информацию строго дозированно.

— Вы, сударь, явно не из праздных гуляк, — прищурилась она, бросив на меня косой взгляд. — И весьма раздосадованы необходимостью разминать ноги.

— Второе утверждение — в точку, — парировал я. — Первое сильно зависит от того с кем сравнивать.

— По сравнению с завсегдатаями салонов — вы трудяга.

— Согласитесь, это неплохо.

Я усмехнулся. Собеседница определенно вызывала симпатию.

— А ваши ночные променады в одиночестве — привычная практика?

— В столь поздний час, голубчик мой, люди либо заняты делом, либо влипают в неприятности. Я предпочитаю первое, хотя второе периодически навязывает свое общество.

— Мудро.

— Прагматизм. Возрастной.

— Возраст, как правило, добавляет осторожности.

— Тем, кому к старости удалось сохранить хоть что-то ценное.

Брошено мимоходом, легко. И все-таки, простая портниха так фразы не строит. Дело не в уровне интеллекта — умных простолюдинов хватает. Дело в речи. За этими формулировками угадывалась привычка вращаться в слоях, где ценится искусство намека.

— А вы, сдается мне, мою личность уже установили, — заметил я, пройдя еще полсотни шагов. — Не поверю, что вы с такой легкостью берете на абордаж первого встречного мужчину.

— Если бы я практиковала подобный абордаж, об этом судачил бы весь Петербург, — хмыкнула она. — Изначально я вас не признала. Но стоило кучеру окликнуть вас…

Хороша старушка, умеет греть уши.

Свернув в переулок, дама уверенно зашагала вперед, подтверждая близость своего жилища. Диалог неуловимо трансформировался из случайной трескотни в странную форму общения, когда навязанный попутчик выдает ровно столько нужной информации, чтобы ты не послал его к черту.

— В моем представлении, — продолжила Шарлотта Кирхгоф, — Саламандра должен был выглядеть важнее.

— Поясните?

— Более… монументально. Я бы сказала, со специфической гримасой профессионального отвращения, которая прирастает к лицу мастера после долгих лет общения с состоятельными идиотами.

— До вселенской мизантропии я пока не дослужился, — хмыкнул я.

— Прекрасный симптом. Значит, душа еще не покрылась коркой.

— Рассуждаете как специалист по мумификации душ.

Она зашлась смехом. Мы остановились перед аккуратным домом, не особняк, но и не хибара — добротное, крепкое строение с горящим фонарем над крыльцом.

— Мой дом, — объявила фрау. — Благодарю за эскорт.

Я приготовился отвесить дежурный поклон, как вдруг она встала на верхней ступеньке, резко обернувшись, вперила в меня взгляд такой силы, что вся легковесность предыдущей беседы испарилась, слетела как шелуха.

— Запомните, Григорий Пантелеевич, — произнесла она могильным тоном, — Вам необходимо жениться. И сделать это в кратчайшие сроки.

Я моргнул, решив, что у меня галлюцинации.

— Прошу прощения?

Она явно говорила серьезно.

— В противном случае вас ждет неминуемая гибель, — отчеканила она тем же бесстрастным тоном.

Развернулась, толкнула дверь и исчезла в прихожей.

Я остался стоять посреди заснеженного тротуара, вцепившись в трость. Несколько долгих секунд я сверлил взглядом закрытую дверь. Пытался классифицировать произошедшее. Старческий маразм? Идиотская шутка? Гадание на кофейной гуще?

Жениться. Иначе — гибель.

Дичь какая-то.

Только вот смеяться почему-то совершенно не хотелось.

Я медленно повернулся к Ване.

— Комментарии?

Иван уставился на крыльцо с сосредоточенностью человека, прикидывающего, с какого удара выбивается эта конкретная дверь.

— Ясно. Дама тебе не приглянулась.

Он скривил губы.

— Ее пророчества, полагаю, тоже, — добавил я.

Короткий, рубленый кивок. Исчерпывающая рецензия, большего и не требовалось.

Глава 4

Утром я проснулся раздраженным, злила старуха Кирхгоф. Каким-то непостижимым образом эта ночная чудачка залезла мне в голову, будто без ее «пророчеств» у меня мало забот.

Сев на постели, я растер лицо ладонями и криво усмехнулся. Хорош, нечего сказать, пережевываю эту полубредовую нелепицу, забыв о реальных делах.

Благо, дневной свет умеет быстро расставлять подобные вещи по местам.

После умывания и чашки кофе мистический морок съежился. Неприятный заусенец в памяти, конечно, остался, потеряв при этом власть над рассудком. Мало ли по Петербургу бродит любителей бросить в спину эффектную фразу и раствориться в тумане? Кто-то так забавляется, а кто-то просто обожает нагнетать таинственность, заставляя собеседника вариться в собственной паранойе.

Утренняя «Саламандра» жила своим ритмом. Из передней тянуло уличным сквозняком, в зале деловито шелестели бумагами. Мастерская бурлила симфонией: звоном инструмента, шорканьем, сдержанными спорами над новой оправой и чьей-то торопливой руганью. Рабочий шум отлично прочищает мозги.

Пройдясь дозором по владениям, я заглянул к мастерам. Выслушал Илью, клявшего строптивый нрав очередного минерала, раздал пару втыков по приему заказов, забраковал одну оправу, уточнил статус московской доставки. Через час «предсказания» казались чем-то нереальным. Стыдоба, право слово, позволил какой-то бабке сбить себя с толку.

Отмахнуться от дурного предсказания легко. А вот ситуация с Элен имела иную природу, пахло бедой. Опасность уже переступила порог, перейдя от намеков к прямым действиям. Размышляя об этом под стук маятника в кабинете, я приходил к единственному выводу: сейчас требовалась точка опоры.

Пытаясь сосредоточиться на текучке, я бессмысленно тасовал бумаги на столе. Постукивая тростью по полу, наворачивал круги по кабинету в поисках ответа на один-единственный вопрос: кто способен разглядеть ситуацию вокруг Элен полнее меня?

Воронцов? Вполне вероятно. Только этот лис якобы не знает. Возможно так и есть, ведь его осведомленность явно имеет свои пределы.

Сперанский? Слишком тяжелая дверь, чтобы толкать ее без серьезных последствий.

Кто тогда? Может Юсуповы что-то знают?

Назначать их крайними было бы слишком банально. Элен плотно вращается в их орбите, приближенность к этому дому обязывает Юсуповых понимать расстановку сил. Фигуры такого калибра смотрят на мир по-другому, их зрение — слухи, связи, долговые обязательства, зависимые люди и старые друзья. Родственники, подхалимы, доносчики образуют паутину. Знать каждую мелочь досконально они вряд ли могут, зато чуять направление ветра обязаны.

Вывод напрашивался сам собой: говорить надо с ними.

Искать подходы к Юсуповым, слава Богу, не требовалось. Борис