высших эшелонах власти Британии провернуть аферу такого размаха и остаться в живых было физически невозможно.

* * *

Петербург.

16 марта 1725 года.

Подвалы старого особняка Голицыных пахли сыростью, крысами и застарелым страхом. Тени от единственного масляного фонаря метались по кирпичным сводам, словно перепуганные летучие мыши.

Федор Лопухин, одетый в дорогой, но изрядно помятый камзол, вжался спиной в ледяную стену. Перед ним, тяжело дыша, стоял призрак. Тот, кого он ну никак не желал видеть, но лицезреть обязан. Родственник же.

Степан Васильевич Лопухин, сбежавший с Кольской каторги, мало походил на живого человека. Его лицо обветрилось до черноты, левого глаза почти не было видно из-за страшного шрама от кнута, рассекшего бровь и щеку. Но страшнее всего был его голос. В 1719 году палач отхватил ему кусок языка щипцами, и теперь Степан не говорил, а жутко, влажно шипел, брызгая слюной:

— Т-т-тфоего отца… Ф-федька… на колесе рвали! Сам видел. Да и ты был там, — Степан вцепился изувеченной, похожей на птичью лапу рукой в кружевной воротник племянника. — А ты… шелка носишь⁈ В ассамблеях ихних… вино пьешь⁈ Пока тетка наша, царица законная, в каменном мешке гниет! Крови… крови их надо! Всех немцев на кол! Царя-беса — в Неву!

Федор судорожно сглотнул, пытаясь оторвать от себя пальцы дяди. Лицо молодого графа покрылось испариной.

— Пусти, Степан Васильевич… Пусти, Христа ради! И не нужно всего этого, — зашептал Федор, затравленно оглядываясь. — Ты не понимаешь! Он сейчас сильнее прежнего! У него тайная канцелярия везде глаза имеет. Я… я не могу. Я служить хочу России. Не ему, России.

Федор зажмурился, и его затрясло.

— Я как закрою глаза… я до сих пор слышу дядьку. Как отцу кости ломом дробили на площади. Хруст этот… Я не хочу на колесо! Не пойду! Убьют нас всех, изведут корень Лопухиных до седьмого колена! Разве же мы таковые? Нами можно понукать и ломать? — сказал Степан Васильевич.

Он зарычал, занося кулак для удара, готовый растерзать трусливого племянника, но внезапно из густой тени в углу подвала раздался густой, властный голос:

— Колесо — удел бунтовщиков, чадо. А тех, кто бьется за веру святую, ждет венец мученический. Либо — слава земная.

Степан усмехнулся. Из мрака выступила высокая фигура в черной рясе. Золотая панагия на груди тускло блеснула в свете фонаря. Воздух в подвале мгновенно наполнился тяжелым, удушливым запахом ладана.

— Пришел, стало быть, владыко. Ну так ждал тебя, — сказал Степан.

Епископ Ростовский Досифей, Игнатий Смола, прибывший в Петербург на заседания Синода, двигался бесшумно. Его суровое, иссеченное морщинами лицо выражало холодную непреклонность. Он ненавидел императора всеми фибрами души — за колокола, перелитые на пушки, за упраздненное патриаршество, за то, что царь заставил духовенство служить государству, а не Богу. А теперь еще и на земли монастырские заглядывается.

Но главное… скверну раскольническую привечать собирается. Вот что пересилило чувство страха. Досифей теперь готов хоть на костер за веру свою.

— Владыка… — Федор рухнул на колени, торопливо крестясь. Степан лишь угрюмо отступил на шаг.

— Ты слеп от своего страха, Федор Абрамович, — епископ подошел ближе, возвышаясь над стоящим на коленях юношей. — Ты думаешь победить Государя шпагой или ядом? Глупец. Он — Антихрист. Он не от мира сего умом живет. Но даже у беса есть слабость. И Господь вложил нам в руки оружие против него.

Епископ перевел тяжелый взгляд на изувеченного Степана.

— Не нужно гвардию подкупать. Народ сам растерзает Ирода. Надо лишь открыть им глаза на то, что творится в стенах дворца Зимнего.

— А ч-что там? — прошамкал Степан, щуря единственный глаз.

Тонкие губы владыки изогнулись в подобии улыбки.

— Мерзость перед Господом. Царь и его лекарь-немец Блюментрост впали в крайнее чернокнижие. Они берут кровь и гной от язв больных быков и коров… и вливают эту скотскую скверну в жилы православным христианам.

Федор потрясенно поднял голову.

— Зачем⁈

— Чтобы убить в них душу живую. Чтобы сделать из людей стадо безмолвное, рогатое. Печать Дьявола ставят! — голос епископа задрожал от тщательно сдерживаемого фанатизма. — Они называют это мудреным словом «вакцинация». Говорят, от черной оспы спасает. И ведь спасает, дьявольщина!

Владыка наклонился к самому лицу Федора.

— Вчера я видел их. Двоих татей из крепости. Им втерли коровий гной в разрезы на руках. А потом бросили в барак к умирающим от оспы. И что же? Все вокруг гниют заживо, а эти двое ходят среди смрада здоровехоньки! Ибо Дьявол своих бережет. Но они сбежали и в храме укрылись. Там и я оказался. Все Божье проведение. Увидел убогих тех мучеников…

Степан хрипло засмеялся. Звук был похож на бульканье крови в горле.

— П-печать беса…

— Истинно говорю вам, — епископ выпрямился. — На Сенной и у Гостиного двора будут тысячи людей, привечать епископов выйдут. Перед Синодом нужно показать царю, что Церковь люди любят даже в этом сатанинском месте в Петерсбурхе. Я благословил верных мне священников. Отец Иона выйдет на амвон и расскажет пастве, что царь льет им в кровь скотский яд. Что он делает из них зверей.

Владыка Ростовский протянул руку, унизанную перстнями, и властно положил ее на дрожащее плечо Федора.

— От тебя, граф, мне нужны люди в толпе. Те, кто первым крикнет в толпе: «Бей немцев! Бей чернокнижников!». Те, кто принесет факелы к дверям аптек. Как только прольется первая кровь лекарей, толпу будет не остановить. Они снесут и гвардию, и дворец.

Федор смотрел на золотой крест на груди священника. Страх перед колесом отступал. Если весь город поднимется — кто найдет в этой кровавой каше одного графа Лопухина? Зато месть… Месть совершится руками одураченной черни.

Он медленно поднялся с колен. Стер со лба холодный пот.

— Сколько золота нужно раздать заводилам на рынке, владыка? — тихо, но твердо спросил Федор.

Степан за спиной епископа оскалился в изуродованной, страшной улыбке. Пламя фонаря мигнуло, погрузив лица заговорщиков во мрак. Искры для русского бунта были высечены.

— Много… после с лихвой возьмете. И царица в граде нынче. Лучшего часу Господь не даст, — сказал епископ Досифей.

Глава 4

Петербург.

13 марта 1725 год.

Худое, но уже налитое мужицкой, жилистой силой тело, широкие плечи и — непропорционально большая голова. Словно бы головастик, ей-богу. Парень хмурился, прятал за спиной огромные, сбитые в кровь кулаки, но держался в моём присутствии на удивление крепко. Я бы даже сказал — с неким первобытным вызовом.

Стоило мне вперить в него свой знаменитый, тяжелый петровский взгляд, как он слегка тушевался, опускал глаза, но