достигнуть, если трезво взглянуть на дело… Я готова сказать даже, что он слишком откровенен, ибо он говорит открыто перед всеми, чего бы не следовало, и с трудом сдерживает себя. Его желание, чтоб ему верили, очень велико, и я должна признаться, что сама расположена верить его личным обещаниям. Его чувства очень сильны. Он прост, чувствителен и ласков, а любовь его к жене и своим детям, да и ко всем детям вообще – очень велика.

Из письма королевы Виктории королю Бельгии Леопольду I

Он несчастлив, и меланхолия, проглядывавшая в его облике по временам, наводила на нас грусть. Суровость его взгляда исчезает по мере того, как сближаешься с ним, и изменяется сообразно тому, владеет ли он собою или нет (его можно привести в большое смущение), а также когда он разгорячен, так как он страдает приливом крови к голове. Он никогда не пьет ни единой капли вина и ест чрезвычайно мало. Альберт полагает, что он слишком расположен следовать душевному импульсу или чувству, что заставляет его часто поступать несправедливо. Его восхищение женскою красотою очень велико. Но он остается верен тем, кем он восхищался двадцать восемь лет назад.

Из памятных записок барона Кристиана Фридриха Стокмара. 1844

Император все еще великий поклонник женской красоты. Он выказал большое внимание всем англичанкам, бывшим прежде предметом его почитания. Все это в сочетании с повелительною его осанкою и предупредительной любезностью в отношении прекрасного пола, конечно, победило большинство дам, с которыми он был в отношениях. Мужчины хвалили его чувство собственного достоинства, такт и точность, отличавшие его в обществе.

Драгоценное воспоминание в моей жизни

[Буткевич]

1846 года, апреля 27 (мая 9) дня, вечером, я получил уведомление от канцелярии господина] статс-секретаря Царства Польского, что его императорское величество изволил приказать мне представиться следующего дня, т. е. в воскресенье, в И часов утра его величеству. В одно и то же время я был проникнут чувствами удивления, радости и боязни. Целую ночь провел я в бессоннице, размышляя о величайшей и неожиданной милости, готовой встретить меня, убогого священника. С одной стороны, я представлял себе самодержавнейшего в мире монарха, деснице которого Всевышний вверил жизнь и жребий стольких миллионов людей; с другой же – я чувствовал мое ничтожество пред высочайшим троном, к которому приблизиться мне всемилостивейше было дозволено. После соображения этих двух мыслей объяла меня какая-то робость, проникшая мое сердце и душу невыразимым смущением; а более всего тревожило меня недоумение: окажусь ли я достойным высокой милости представиться государю императору, не имея даже счастья видеть его величество когда-либо вблизи и не зная, о чем буду спрашивай. Оставаясь в таком заботливом раздумье, я искал утешения только в молитве; и посему рано поутру отправился в церковь отслужить обедню, где во время священнодействия с глубочайшею покорностью и в теплых слезах молил Всевышнего о подкреплении сил и духа моего, к исполнению верноподданнического моего долга.

В назначенный час того дня я прибыл в Зимний дворец, где и введен был в комнаты со стороны Невы. Там я нашел несколько особ, к числу которых поминутно прибывали генералы и другие высокие сановники. Находясь в этом обществе почти около получаса, я был предметом любопытства присутствующих, вероятно, по причине моей духовной одежды, мало известной в С.-Петербурге. По окончании богослужения в дворцовой церкви подошел ко мне камер-лакей и сказал, чтобы я следовал за ним к государю императору. Пройдя значительную часть коридора, я вошел в большую залу, где никого не было, кроме двух служителей у дверей, которые мне указали идти прямо в предстоящий кабинет.

При входе моем в кабинет его императорское величество, прохаживаясь в то время, изволил остановиться за несколько шагов от меня и, удостоив всемилостивейшего приветствия легким наклонением головы, спросил, понимаю ли я по-русски. Я отвечал по-французски, что понимаю, но, не имея достаточного навыка, не осмеливаюсь объясняться на оном. Государь император изволил сказать: «Говорите как хотите: можете даже и по-польски». Засим угодно было его императорскому величеству спрашивать меня (постоянно на русском языке), был ли я в Духовной академии, на Васильевском острове, и как она мне нравится. Восторженный необыкновенным счастием и боязнью, представляясь державнейшему монарху, едва мог я устоять на ногах, сердце сильно трепетало, дыхание спиралось в груди, руки дрожали. Может быть, государь император заметил таковое мое состояние, и потому, вероятно, подойдя ко мне ближе и устремив на меня ласковой взор отцовской нежности и милости, сказать изволил: «Не бойся!» Этот взор, которого во всю жизнь не забуду, возвратил мне присутствие духа, и я, ободренный, отвечал, что был несколько раз в академии и восхищался великолепным устройством, отличным порядком, чистотою и всеми удобствами ее. «Правда, – сказать изволил государь император. – Мое было желание угодить и в этом отношении католическому духовенству; но наружность – вещь неважная; перейдем к сущности. Скажите мне, нашли ли вы в здешней академии свойственные вашему званию религиозность, дух учения и дисциплину?» В полном убеждении и с откровенностью отвечал я, что все удовлетворяет своему назначению. После сего угодно было его императорскому величеству спросить, какое нахожу различие между здешнею и варшавскою академией, присовокупив, что: – и у вас можно будет устроить заведение в таком же виде, как здешнее?» На это я отвечал, что варшавская академия в отношении помещения своего в монастырском здании и внутреннего порядка не может сравняться с великолепием и удобствами с. – петербургской академии, но, впрочем, и у нас все другие потребности прилично удовлетворены благодетельными щедротами, за которые благодарим единственно ваше императорское величество; что же касается до дисциплины и учения, то они находятся в соответственной мере, и если замечу здесь что-либо лучшее и совершеннейшее, не премину, согласно высочайшей воле вашей, ввести и упрочить это и в нашем заведении. Засим государь император спросить изволил, тех ли придерживаемся мы авторов, коих сочинениями руководствуется здешняя академия при преподавании наук. Я отвечал, что заметил разницу в одних только именах авторов, но [при этом] в изложении предметов ни в чем не различающихся и содержащих в себе истинное учение Католической церкви. Потом государь император, говоря о необходимой осмотрительности и благоразумии при выборе книг и преподавателей для духовного юношества, упоминать изволил о ректоре с. – петербургской Римско-католической академии, удостоив назвать его ученым священником, усердным к общественному благу чиновником и решительным начальником, повелевая вместе с тем познакомиться мне с ним, посмотреть ближе на его действия и посоветоваться о всех надобностях, касающихся управления как академией, так и епархиальными семинариями. После того угодно было его императорскому величеству спросить меня, сколько находится воспитанников в варшавской академии