и какова их нравственность. Я отвечал, что полный комплект состоит из 36 питомцев, но в настоящее время нет полного количества по случаю увольнения нескольких воспитанников по болезни и по причине несоблюдения дисциплины. Услышав это, государь император оказал вид неудовольствия и велел объяснить, в чем состоит ее нарушение. По объяснении моем, что проступки заключались только в неисполнении местных предписаний, без малейшего участия в политике, государь император изволил говорить о непременной покорности и повиновении со стороны всякого звания людей, а тем более звания духовного, которое должно подавать собою пример другим. Сколько припомню, его императорское величество изволил рассуждать, что недавние происшествия в Галиции и Кракове[244] доказали свету, сколь гибельны для народа стремления к самоволию и неповиновение установленным властям. Он говорил, что «никогда не произошли бы там такие бедствия, если бы духовенство, постигая обязанности своего звания, поступало по законам религии и внушало народу должное повиновение; но духовенство, вместо предотвращения вреда, своим влиянием подстрекало к беспорядкам и возмущению. Прискорбно должно быть для Католической церкви видеть ныне так много священников, замешанных в нечестивые дела». Наконец, государь император, оказывая вид прежней своей отцовской милости и нежности и прижав руки к сердцу, сказать изволил, что живейшее его желание есть вселить и упрочить добрую нравственность и поведение в католическом духовенстве и к тому прибавил: – «ваши священники не имеют жен; а чтобы избежать соблазна, который, к несчастию, между вашим духовенством часто встречается, необходимо должно заблаговременно приучать молодых священников к воздержанию, дабы они примерным поведением доказывали непорочность своего ума и сердца. Что же касается способов для образования католических священников в такие руководители и наставники народа, какими они должны быть по правилам Святой веры и своего звания, то я не пожалею расходов и с удовольствием окажу в том мою помощь и доброжелательство». В заключение его императорское величество, обращая речь свою особенно ко мне, сказать изволил: «Старайтесь и озабочивайтесь уничтожать в вашем духовном юношестве вредные национальные понятия, склонность к польской самовольности, вражде и возмущениям; тщательно наблюдайте, чтобы оно не осмеливалось вмешиваться в дела политические и не занималось предметами, не приличными своему званию. Искренно желаю и непременно требую, чтобы ваши священники были, как следует [быть] католическим священникам, истинными учителями веры и нравственности, а не политиками и подстрекателями к ослушанию; чтобы благонравною жизнью и примерным поведением доказали на деле, что они благоразумные священники, повинующиеся правительству, верноподданные и приверженные к нашему престолу». Договаривая эти слова, государь император дал мне знак прощания наклонением головы, и когда я уже был у дверей, его императорскому величеству угодно [было] спросить меня еще, как долго пробуду я в С.-Петербурге. С глубочайшим благоговением отвечал я, что для исполнения данных мне поручений необходимо должен остаться здесь, по крайней мере, две недели. На это государь император изволил сказать: «Можете пробыть более, или менее, как угодно и как того требовать будут дела».

Вышед из кабинета, я встретил в следующей за ним зале поставленных в два ряда тех же самых особ, с которыми прежде дожидал представления, и лишь только я успел дойти до половины комнаты, как услышал голос государя императора, приветствовавшего тех особ, но я не видел уже их и не знаю, каким образом дошел до дверей. На коридоре я почувствовал себя всего облитым горячим потом, вероятно, от напряжения внимания и по врожденной мне робости[245]; а когда я сел в экипаж, то тогда потекли из глаз обильные слезы, от которых я не мог различить ни одного предмета. Отправляясь от Дворца на Васильевский остров, в академию, я был весь погружен в удивление, и, в отрадном удовольствии вознося к Всевышнему молитву благодарности, клялся не пожалеть ничего к исполнению воли и желания всемилостивейшего моего государя императора, которого не престану в молитвах моих и священнодействии пред алтарем до конца моей жизни вверять милосердию Божию.

Посетив почтенного ректора академии, Головинского, у которого я встретил господина] министра, Туркула, и, рассказав им вкратце о том, что слышал на представлении у государя императора, я поспешил принести благодарность и искреннюю признательность господину] министру Перовскому и господину] директору департамента, Скрипицыну, по доброжелательству и благорасположению которых я имел счастие быть представленным его императорскому величеству.

По возвращении домой, чтобы ничего не забыть из выражений и обстоятельств моего представления, я взял перо с намерением составить эту записку[246].

С польского

Воспоминания артиста об императоре Николае Павловиче

Ф. А. Бурдин

Театр был любимым удовольствием государя Николая Павловича, и он на все его отрасли обращал одинаковое внимание; скабрезных пьес и фарсов не терпел, прекрасно понимал искусство и особенно любил haute comedie[247]. а русскими любимыми пьесами были «Горе от ума» и «Ревизор».

Пьесы ставились тщательно, как того требовало достоинство императорского театра, на декорации и костюмы денег не жалели, чем и пользовались чиновники, наживая большие состояния; постановка балетов по их смете обходилась от 30 до 40 тысяч. За малейший беспорядок государь взыскивал с распорядителей строго и однажды приказал посадить под арест на три дня известного декоратора и машиниста Роллера за то, что при перемене одна декорация запуталась за другую.

Он был неповинен в цензурных безобразиях того времени, где чиновники, стараясь выказать свое усердие, были les royalists plus que le roi[248]. Лучшим доказательством тому служит, что он лично пропустил для сцены «Горе от ума» и «Ревизора».

Вот как был пропущен «Ревизор». Жуковский, покровительствовавший Гоголю, однажды сообщил государю, что молодой талантливый писатель Гоголь написал замечательную комедию, в которой с беспощадным юмором клеймит провинциальную администрацию и с редкой правдой и цинизмом рисует провинциальные нравы и общество. Государь заинтересовался.

– Если вашему величеству в минуты досуга будет угодно ее прослушать, то я ее прочел бы вам.

Государь охотно согласился. С удовольствием выслушал комедию, смеялся от души и приказал поставить на сцене. Впоследствии он говаривал: «В этой пьесе досталось всем, а мне в особенности». Рассказ этот я слышал неоднократно от М. С. Щепкина, которому, в свою очередь, он был передан самим Гоголем.

Во внимание к таланту В. А. Каратыгина он ему дозволил исключительно один раз в свой бенефис дать «Вильгельма Телля»[249], так как Каратыгин страстно желал сыграть эту роль.

Как он здраво и глубоко понимал искусство, может служить примером следующий рассказ. В Москве в 1851 году с огромным успехом была сыграна в первый раз комедия Островского «Не в свои сани не садись». Простотой без искусственности, глубокой любовью к