— А думаете, хозяин здешний меня по доброте душевной под крышу пустил? — зачастил он, и в голос прокралось гадливая интонаций, с каким делятся сальной сплетней. — Из страха держит, голубушка. Боится меня до икоты, потому как я на него такое знаю, что стоит этому выплыть наружу, ему один путь — в петлю. Он ведь к нам в Содружество по торговым делам наезжал, частенько. И в наши… заведения тоже наведывался. В те самые, про которые потом на весь Эфирнет прокричали, помните? Где для дорогих гостей деток держали. Отто до этой мерзости охоч без всякой меры, ходок был из первых, а я по своей части всё и заносил в книги: кто, когда, к кому. Бумаги-то у Гильдии не все пропали, далеко не все… Вот он и пляшет передо мной: пока я под крышей сыт да тих — молчу. А тронь он меня хоть пальцем, и закружит его честное имя по всем дворам Европы. Не он меня приютил. Это я его за горло держу, тихонечко так, но цепко…

Раиса очень медленно выпрямилась.

Безмолвие затопило склеп. Снаружи едва слышно потрескивал остывающий за ночь камень, да старик всё лепетал, не чуя перемены, разморённый собственной болтовнёй.

А ведь это лицо она помнила. Не смутно, как минуту назад, — теперь оно встало перед ней целиком, выдернутое из памяти, как заноза, что давно вросла в мясо. Нижегородская долговая яма. За решётку её упрятали отцовские векселя, которых она в глаза не видала. По камере шёл человек в сером сюртуке, расстёгнутом от духоты, и обмахивался той самой описью, что держал в холёных пальцах. Розовое одутловатое лицо, в ту пору ещё бритое до глянца, скользнуло по ряду арестантов скучающим взглядом покупателя на скотном торгу, и палец ткнул сквозь прутья прямо в неё: «эту берём, Фонду пригодится». Эту берём. Будто кобылу выбрал, заглянув в зубы и пощупав бабки. С этого пальца и началось всё, что было после: иглы под кожу, лезвия, растворы, год за годом вытравливавшие из неё человека по капле, а потом месяцы, ушедшие на то, чтобы собрать себя по кускам. Чего это стоило, знала только она одна, да Матвей.

Аркадий Фомич Шереметев… Тот самый закупщик, кто отправил её в преисподнюю по накладной, вывел галочку в нужной графе и пошёл себе искать дальше следующую партию — новые бочки с мясом.

— Раиса, — тихо окликнул от входа Крестовский, который прекрасно видел её лицо.

— А ведь я тебя помню… — прошептала она старику, и тот наконец осёкся. — Ты меня и купил.

Он заморгал, силясь сообразить, потом сообразил, и понимание разлилось по его лицу новой волной страха, не прежнего, торгующегося, а настоящего, звериного.

— Я не… это служба была, опись, я ведь не сам, мне список давали, я только…

— Знаю, — сказала тенебромантка. — Ты только считал.

Убила она его не сразу.

«Болтун» гасил страх, но не притуплял боли, и в этом Раиса находила свою угрюмую справедливость. Она работала клинками из Сумеречной стали неторопливо, так, чтобы старик прочувствовал каждое движение и до конца понял, за что платит. Кричать он не мог — челюсть ему придерживал Матвей. Объяснять что-либо вслух она не стала: нужное уже прозвучало, а остальное было лишним. Это заняло время — она сводила счёт, копившийся годами, и не желала спешить. Когда старик обмяк, по каменному полу разошлась тёмная лужа. Раиса опустилась рядом на корточки и сидела так, тяжело дыша, пока не успокоилось сердце.

Матвей молча подошёл и тронул жену за предплечье. Не утешал словами, которых не любил, просто давал знать ей, что рядом.

— Закопаем, — сказала она хрипло, поднимаясь. — Тут ям полно, плющ, никто не сунется. Лопатка в подсумке.

Тело вынесли за склеп, в дальний угол, где между старых надгробий проседала земля над чьей-то давно осевшей могилой. Матвей рыл, изменив руки частичной трансформацией, и когти входили в глину легче лопаты. Раиса сторожила. Через четверть часа от Аркадия Фомича Шереметева не осталось ни самого его, ни следа — ровно как и задумывалось. План сокрытия отработал чисто.

Дело завершилось. Им полагалось уходить.

Раиса смотрела на тёмные окна особняка за оградой кладбища, на то самое крыло, где в спальне второго этажа спал сейчас рыхлый трусоватый дворянчик с мокрыми губами, и не трогалась с места.

— Я этот взгляд знаю, — негромко сказал Матвей. Он стоял рядом, обтирая о траву измазанные глиной руки, и смотрел не на дом, а на неё. — Не надо.

— Ты слышал, что он плёл про немца.

— Слышал, Рая. — Метаморф вздохнул всей грудью. — Слышал. И всё одно — не надо.

Она наконец обернулась к нему.

— Дети, Матвей. Дети… Та же мерзость, что искалечила сотни таких, как я. А он спит вон там, жрёт в три горла, портит детей, и за спиной у него герцог, который всегда прикроет. Завтра он проснётся живой. Послезавтра тоже.

— Приказа на него нет.

Крестовский помолчал и добавил тише:

— Я не за немца трясусь. Чёрт с ним, с немцем, я бы его сам, голыми руками удавил. За тебя боюсь. Дело сделано. Информацию получили. Уйдём чисто — нас по голове погладят. Тронем немца, что не крыса беглая, а человек герцога, будут проблемы. Он в той спальне не один. Поднимется вой, будет скандал. А дома тебя за самоуправство под трибунал поволокут, а не к награде приставят.

— Знаю, — сказала тенебромантка. И это была чистая правда. Она видела всё, о чём он говорил, видела трезво, до последней мелочи: и риск, и плату, и что приказа нет, и что хвост получится грязный, след, за который можно будет ухватиться. Видела, и не сворачивала.

Всё это были доводы рассудка, а рассудок в ней сейчас уступал чему-то более давнему и упрямому. Эту породу людей она изучила не понаслышке, а на собственной шкуре. Знатное имя и сильная родня немца не выгораживали; для неё это была лишняя причина не давать ему спуску. Знала она и своего князя. Прохор такие гнёзда вычищал везде, где натыкался, не спрашивая ни у кого позволения; попадись ему этот мерзавец под руку — размазал бы и его по камням, не поморщившись. Трогать немца ей не велели, но волю князя она понимала и без приказа и сейчас действовала по ней, на свой