Император Пограничья 27 - Евгений И. Астахов

Император Пограничья 27

Глава 1

Площадь под Угрюмом ещё не отдышалась после крика, когда новость покатилась дальше, по невидимым жилам Эфирнета, из менгира в менгир, через восемь княжеств и за их рубежи. К утру в каждом трактире от Пскова до Благовещенска пересказывали одно и то же: русский князь, тот самый, что за океаном уложил Абсолюта, надел корону, какой не поднимали четыре столетия, а возложила её собственная жена, суверенная княгиня.

Гвардеец Дмитрий Ермаков, когда-то проходивший по бумагам «лечебницы» Фонда Добродетели не человеком, а «научным материалом», слушал эту новость и разглядывал собственные ладони, которые едва не превратились в лапы мутанта. Жизнь свою он сохранил благодаря человеку, вставшему теперь над всеми, который добрался до вершины не из-за родословной, а тем же путём, что и сам гвардеец: оказался нужнее знатных людей. Для тех, кого вытащили из муромских шарашек Терехова, для безземельных, получивших надел в Угрюме, для людей, выброшенных на обочину жизни, которым прежде полагались согнутая спина и прозябание, корона значила одно: их новую жизнь больше нельзя отнять как чью-то ошибку.

За стенами Угрюма всё повторялось. Простому люду не было дела ни до титулов, ни до статей в прессе, зато он крепко держал в голове другое: человек под новой короной месил ту же грязь, бился на тех же стенах с той же угрозой, и хоронил своих рядом с чужими. Очернить спасителя целого города куда труднее, чем завоевателя, и сколько бы господа ни заказывали газетчикам различную клевету, в слободах её слушали вполуха. Так Платонов, в ту минуту об этом и не думавший, получал опору сразу во всех княжествах, и шла она снизу, мимо местной знати.

* * *

Купеческое и промышленное сословие приняло новость по-своему, с карандашом в руке.

Гордей Кузьмич Маклаков, старшина Первой купеческой гильдии Владимира, обрюзгший от возраста и тучный, лузгал семечки у себя в конторе и соображал, чем всё это для него обернётся. Считать он умел, и Платонова знал давно. Когда-то тот пришёл к гильдии не с поклонами, а с цифрами: срезал купцам налоги и пошлины, поднял порог по сборам, выставил на тракты Стрельцов. И всё обещанное исполнил, до копейки. «Вы слово держите. Это в наше время редкость», — сказал тогда Маклаков и с тех пор держался за этого человека крепко-накрепко. Перед самым переносом столицы в Угрюм князь шепнул верхушке гильдии о переезде Приказов за два месяца до огласки, и купцы успели скупить лучшие участки под лавки и особняки. Теперь покровитель поднялся до Великого князя, а единый рынок под его рукой сулил гильдии всё тот же строительный бум, только размахнувшийся шире прежнего. Маклаков отложил семечки, прикинул барыш и решил, что поздравит от души, а после сядет за счёты всерьёз.

Николай Леонтьевич Шустов, чьи коньячные заводы дымили сразу в нескольких Бастионах, рассудил короче. Для промышленника, чей товар идёт через десяток княжеств, объединитель, срезающий внутренние пошлины, означал чистую прибыль, и каждая упразднённая застава возвращалась к нему звонкой монетой. Когда-то на московском балу Шустов, в отличие от прочих искателей высокого титула, предложил Платонову честную деловую унию, скреплённую браком с дочерью Елизаветой. Тот отказал, но отнёсся к купцу с уважением, и Николай Леонтьевич это знал. Он был из той породы, что ставит на восходящую звезду и приходит с деловым предложением, а не с камнем за пазухой. Шустов уже обдумывал, с какого края завести новый разговор.

Совсем иначе ворочал мыслями граф Мартын Потапович Яковлев. Семидесятилетний магнат держал Северное месторождение, когда-то половину, а теперь лишь треть всей Сумеречной стали Содружества, поднятую каторжным трудом северных рудников, и носил родовой перстень с орлом, что вгрызался когтями в кусок руды. Когда-то он на пару с Демидовым поставил на Сабурова и оплачивал войну против Угрюма; проигравшись, первым прибежал мириться и заключил с Платоновым мирное соглашение, закрепив его магической клятвой.

А свербело графу одно. Платонов уже однажды, прилюдно, ткнул пальцем в его рудники и в то, как там обходятся с людьми. И «ради каждого, кто стоит на этой земле» рано или поздно дотянется до Хибин. Работников освободят, условия обустроят, труд пересчитают по-честному, и дешёвая сталь, на которой стоит всё родовое богатство, разом подорожает. Открыто упираться граф не станет. А вот тихо выторговывать своим приискам особое положение и не спускать с Платонова глаз — другое дело.

Граф Леонид Платонович Ферзен, Архимагистр и глава казанской Гильдии Артефакторов, в стягивающем всё под себя Великом князе увидел угрозу собственной самостоятельности. Гильдия его веками жила сама по себе, по своим правилам, и над ней никогда не стояло короны. Кланяться Ферзен не собирался. Сопротивляться рассчитывал тихо: гильдейскими стандартами, нужными людьми, громкими и не очень связями, до которых пока не дотянулся ни один сыск. Воевать он привык не на свету.

Семён Петрович Рябушкин, глава купеческой гильдии всего Содружества и записной хитрец на людях, не выказал ровным счётом ничего. Поздравление вышло гладким и пустым, как отполированное стекло. Что у него на уме, по такому поздравлению не прочёл бы никто. А посредники помельче и наёмные конторы, терявшие на отмене внутренних пошлин, уже прикидывали, чей карман набить, и сами собой готовились оплачивать чужую вражду.

* * *

По мелким князьям речь Платонова ударила больнее всего. Двумя пощёчинами разом, «грызнёй с соседом за лишний кусок земли» и «прятками за чужими спинами», Великий князь прошёлся по многим в Содружестве, и мало кто сумел пропустить эти слова мимо ушей.

Михаил Павлович Долгоруков, рязанский князь с хитрой ужимкой на одутловатом лице, прочёл сводку и довольно потёр ладони. Пропавшая с лица земли сестра в совете Гильдии Целителей добавляла поводов для нервов, зато общая встряска пахла барышом. Этим рязанец и думал заняться: торговать поддержкой, вести двойную игру, снимать сливки с чужой нервотрёпки. Прирождённый ловец рыбы в мутной воде, он любой буре только радовался.

Деловые партнёры рассудили иначе. Бабичев из Черноречья, чьё княжество жило взрывчаткой и давно сбывало её Платонову в обмен на скидку по Сумеречной стали, увидел в новой короне крупного и надёжного заказчика, гаранта спокойствия на торговых путях, и решил, что ссориться с сильным покупателем себе дороже. Дулову из Иваново-Вознесенска и считать-то было нечего. Он отдавал угрюмской армии текстиль, а взамен Платонов натаскивал ему Стрельцов; теперь, когда партнёр возвысился, эта сделка только крепла, и князь