и не желал суда. Выродившийся, давно отрёкшийся от наваррских корней потомок, говорящий на кастильский лад и стыдящийся баскского языка собственных дедов, разумел простую вещь: открытый суд опасен. Психометрист на нём, при свидетелях, способен выболтать всё, что вычитал в клинке. Стало быть, никакого открытого суда, а лишь тихий труп.

Хоакин знал и то, как именно это устроят. Накануне, приняв из рук стражника жестяную миску, он прочёл с её края чужой страх и расчёт раньше, чем распробовал саму похлёбку. Вкус у новостей вышел отвратительнее, чем у баланды, что по здешним меркам говорило о многом. Кормили тут так, что даже Хоакин, человек без предрассудков, считывал прошлое миски с большой неохотой. Перевозку назначили на день энсьерро. Часть конвоя подкуплена. В праздничной давке, среди несущихся быков и пьяной толпы, «дон Сесар» сгинет от случайного рога или при «попытке к бегству», а люди Бомонов тихо доделают то, чего не докончит бык.

Времени оставалось всего ничего, и Хоакин занимался единственным, что умел в безвыходном положении, — высматривал, кого бы ещё обвести вокруг пальца, чтобы выторговать себе лишний день.

— Слушай, — доверительно обратился он к воришке, исчерпав запас баек, — ты ведь скоро на волю? За ложки много не дают. Я бы шепнул тебе, где в этом городе лежит клад, что я зарыл в лучшие годы. Поделили бы по-братски. А ты кинь весточку одному человеку. Услуга за услугу.

Воришка лишь испуганно затряс головой и отполз в дальний угол. Хоакин вздохнул: гусь беден и пуглив, проку с него ни на грош.

Наверху лязгнул засов, в коридоре зашаркали шаги, и узник мигом переменил личину. Лицо его сделалось простодушно-открытым, голос — тёплым и чуть заискивающим.

— Любезнейший, — окликнул он стражника, прильнув к решётке, — у вас удивительно располагающее лицо. Сразу видно человека чести. Послушайте, я ведь оклеветан, истинно оклеветан, и если бы вы только согласились передать одно письмецо нужному человеку, я бы озолотил вас так, что внуки ваши жили бы господами…

Стражник опустил миску, даже не повернув к нему головы. Лицо его не дрогнуло, осталось глухим, как стена, и в этом равнодушии Хоакин с тоской вычитал то, что знал заранее и без всякого Таланта: не подкупишь, не разжалобишь. Этому уже заплатили…

— А ведь я вас мог сделать богачом. Нет?.. Жаль. С вашим лицом честность — непозволительная роскошь.

Не обременённый избытком ума, стражник не уловил, в чём именно соль оскорбления, зато безошибочно почуял, что ему сказали нечто неприятное.

— Жри и помалкивай, — буркнул тот и убрался, унося последний клочок надежды.

Хоакин сполз на солому, прижал миску к груди и впервые за долгий срок не нашёл слов даже для самого себя.

* * *

По прошествии нескольких месяцев граф Феликс Строганов перестал чувствовать себя в Ордене чужаком. Прижился.

Большую часть времени он числился в магической академии Угрюма прилежным студентом и не отсвечивал. Отец перевёл его сюда под разговоры о замирении с тогда ещё просто князем Платоновым, и роль тихони молодой граф исполнял исправно.

Иногда же возникал другой Феликс. За несколько месяцев набралось шесть церемоний. Белая маска с золотой спиралью дремала в сундуке с вещами под замком, а графа грело ровное, сытое чувство причастности к тому, куда прочим хода нет. Орден за преданность не скупился. Через верных людей подвернулся жирный торговый контракт, завязались знакомства, на какие при ином раскладе ушли бы годы светских поклонов, а пару раз засиживался далеко за полночь ради того, что происходило в темноте, в одних лишь масках и под вином, снимающим последние запреты. Подобные… «активности» цепляли, и в этом молодой граф находил особый привкус удовольствия.

Механику он полагал разгаданной насквозь. Закрытый клуб пресыщенных богачей с театральными обрядами на потеху и недурными вечеринками вдобавок. Связи полезные, ни к чему по-настоящему не обязывающие. Опасного во всём этом Феликс не усматривал и усматривать не желал.

Приглашение пришло не так, как прежние. Не от приятеля Кантемира, не запиской через слугу, а лично, от той самой фигуры в жёлтой маске, что вела все обряды. Ведущий выловил его в толчее очередного вечера, увёл в сторону и заговорил вполголоса, и от этого тона по графской спине пробежал озноб.

— Ты доказал свою преданность, неофит, — произнёс человек в мантии. — Король-в-Жёлтом видит тебя. Мы хотим показать тебе Врата.

Феликс лишь что-то проблеял в ответ, почему-то растеряв всё своё красноречие. Ему указали путь. Оставалось только ему последовать.

Кантемир Ферзен перехватил его у входа в нежилое крыло.

— И что на этот раз? — храбрясь, бросил Феликс. — Опять полночь, опять латынь, опять кто-нибудь напьётся и уснёт в маске?

— На этот раз, Феликс, обойдёмся без вина, — старший товарищ не улыбнулся.

— Тогда я, пожалуй, разочаруюсь. Ради сухой латыни я и в академию хожу.

Ответа не последовало. Кантемир кивнул в сторону тёмного лестничного пролёта, а сам остался наверху.

Место оказалось незнакомым. Бальный зал особняка, свет, музыка остались наверху, а его повели вниз, в подвал, и узкая лестница уходила глубже, чем дозволено уходить честному погребу. Кладка явно знавала древние века. Тёмная, в липкой испарине сырости, с потолком до того низким, что рослому графу пришлось пригнуть шею. Светокамней тут не держали. По стенам коптили факелы с янтарным огнём, мерцали нехотя, вполсилы, и тени от них падали наискось, длиннее и вертлявее, чем положено теням от такого пламени. Сладковатый тяжёлый дух, наверху едва внятный, здесь сгустился до плотного и оседал прямо на языке. И холод. Тот самый стылый холод из-за запертой двери, возле которой Феликс как-то наткнулся на безмолвного стража с проступившей сквозь кожу спиралью.

Спирали караулили его и тут. Вырезанные в самом камне, десятками, сотнями, они ввинчивались одна в другую по стенам и сводам. Задержишь на них взгляд на лишний удар сердца, и начинает чудиться, что вся резьба медленно проворачивается против часовой стрелки.

В подвале собралось двенадцать человек. Все в масках, только маски эти отличались от привычных — тоже жёлтые, однако без узоров и позолоты, гладкие, с прорезями для одних глаз. Стояла тишина, какой наверху Феликс не помнил. Ведущий повёл обряд, и язык остался прежним, древним и непонятным, вот лишь слова в нём были иные, и тон иной. Не театральный, каким произносят затверженную роль на потеху залу. Настоящий. Сквозь чужую речь несколько раз пробилось слово — «Каркоза». Молодой граф почувствовал кожей то, чего не чувствовал ни на